Орина Картаева – Соло для веника с оркестром (страница 4)
К одиннадцати часам вечера и второй рукав был готов. Нежное тюлевое кружево было намертво, крест-накрест суровыми нитками-десятками пришито к папиному концертному пиджаку. Я даже надела его на себя, вытянув руки, и полюбовалась. Ну правда, красиво получилось. Теперь я должна отрезать штанины папиных брюк пониже колен и пришить кружева еще и к ним.
И тут я задумалась. Вообще-то, мушкетеры ходили в сапогах со шпорами. А у папы нет таких сапог, а есть начищенные ботинки. И носки. Я представила папу в штанах до колен, а под коленями белые кружева, как у мушкетеров, а под ними – белые ноги в черных волосках, и на щиколотках черные носки, и пониже – ботинки. Картинка получилась не очень. Надо папе сказать, чтобы сапоги со шпорами купил себе, подумала я. И почувствовала, что если сейчас же не лягу спать, то умру от усталости.
Время. Его почти всегда не хватает, чтобы сделать для любимого человека то, что сделать необходимо. И, повесив папин пиджак в шкаф, я легла спать. И, засыпая, очень жалела, что узнала про папину поездку только сегодня, а не пару дней назад.
Проснувшись утром, я отвела Сережку в садик, и пошла в школу, и вернулась из школы, и вечером забрала Сережку из садика, и при этом постоянно думала: а как там папа? Отбиваясь от дурака Курганова в школе, таща за руку Сережку через дорогу, жаря яичницу, я все время представляла себе, как мой прекрасный папа, самый главный человек на концерте, взмахивая руками в пиджаке, отделанном роскошными кружевами, тоже наверно думал сегодня обо мне…
Папа вернулся через два дня. Уставший, с легкой щетиной, пропахший автобусами, он чмокнул меня в щеку и дал шоколадку «Аленка». И я спросила: пап, а как тебе костюм?
Папа ласково погладил меня по макушке, улыбнулся и сказал: «Ээ… Ты молодец. Очень крепко всё пришила, не оторвать».
СДАЧА
Сухумский аэропорт поразил меня фонтаном, в котором плавали живые рыбки. Я такого нигде не видела. А еще я нигде не видела столько дядей с густыми черными усами. Пока родители получали багаж, я от скуки пыталась пересчитать всех усатых дядей, проходивших мимо меня, и громко разговаривающих на непонятном языке, но сбилась и бросила это дело. Впрочем, один усатый дядя из Сухуми запомнился мне на всю жизнь.
Родители каждое лето устраивались работать в какой-нибудь из пионерских лагерей-санаториев на море, чтобы мне и моему брату Сережке, как детям работников лагеря, путевки туда достались бесплатно. Сейчас я понимаю, что мама и папа почти восемь лет совсем не отдыхали из-за нас. Но тогда мне казалось совершенно нормальным, что в конце каждого мая мы уезжали на Черное, Каспийское или Азовское море всей семьей и возвращались в Коми АССР только к началу августа, и отправлялись в Дутово за грибами-ягодами и картошкой.
Пионерский лагерь был устроен в здании школы, мне такие не нравились. Но про все неудобства я готова была забыть, потому что такой невероятной природы, как в Грузии, я не видела ни в Краснодарском крае, ни в Дагестане, ни даже в Крыму. Казалось, что в землю можно воткнуть грабли, и они тут же заколосятся и лианами обрастут. А какая шикарная лужа была на заднем дворе этой школы-пионерлагеря, это же микро-Байкал! Только мутный. Зато лягушки в нем кишмя кишели, и каждый вечер под огромными звездами и луной выдавали такие концерты, что заслушаешься. А цикады и светлячки! А ежи, которые ловили возле этой лужи лягушек! Что там говорить, сами бы посмотрели. После долгой, ледяной Ухтинской зимы я почувствовала себя в Грузии как в раю. Жизнь просто выпирала и выпрыгивала отовсюду, только ловить успевай.
А кроме лужи меня радовало еще и то обстоятельство, что мне, как дочке работников лагеря, иногда удавалось попасть за его пределы не в школьном автобусе, на котором нас возили на пляж, а так, пешком. С родителями, разумеется. Но и на том спасибо.
Родители, выбираясь в город, занимались в основном беготней по магазинам. Это было самым увлекательным занятием взрослых в советские времена, и называлось оно «достать». Я не понимала, почему про купленную вещь взрослые говорили «достал». Что значит «достал», когда купил? Но я относилась к этой суете снисходительно, потому что в магазинах было душно и жарко, и меня на время «доставания» оставляли на улице, перед магазином. А на улице было много всякого интересного.
Один из ближайших магазинов мне особо полюбился тем, что возле него всегда стояла тележка с мороженым, за которой весело покрикивал улыбчивый усатый дядя в белых нарукавниках и белой кепочке. Очередь перед ним всегда была небольшая, он работал как фокусник, мгновенно принимая монетки, раздавая эскимо или пломбир, и при этом каждому улыбался, и шутил со всеми. Я в него прямо влюбилась, как в Мимино из кинофильма, но мама запретила мне даже подходить к тележке с мороженым. Зимой у меня часто бывали ангины, и мороженое было окончательно и бесповоротно зачислено в список злейших моих врагов на всю жизнь, хоть плачь.
Но один раз я решилась на обман, и, попросив у папы пятнадцать копеек якобы «на жвачку», подбежала к усачу в нарукавниках и попросила мороженое за двенадцать копеек. Он ласково улыбнулся мне, выдал мороженое и сказал мальчику, стоявшему за моей спиной: «Што тибе, дарагой?» Я топталась сбоку от тележки и ждала сдачу, но дядя про меня уже забыл. Тогда я решила напомнить о себе и тихо попросила три копейки. Он ответил, прижав руку к сердцу: «Ластачка, нету сдачи, завтра приходи!» и погремел перед моим носом картонной коробочкой с мелочью, среди которой действительно были только десятки, пятнадцати- и двадцатикопеечные монеты.
Вот досада, на эти три копейки я еще и газировки с сиропом из автомата напилась бы. Но что поделаешь, если сдачи и вправду нет. Ничего, завтра приду, думала я, кусками, жадно заглатывая мороженое. Я торопилась съесть его до того, как родители выйдут из магазина и застукают меня за этим грешным делом. Все у меня получилось как надо, и мир был прекрасен, и впереди было целое лето, и еще не одно (я надеялась!) мороженое.
Однако в следующий раз мама взяла меня с собой в город только через мучительно-долгих четыре дня, и ни на минуту не отпускала от себя, таская по магазинам за руку. Я всей душой рвалась к заветной тележке под белым зонтом, я тосковала, я капризничала, я получала подзатыльники, но все мои мучения были напрасными: до вожделенного мороженого я так и не добралась.
Еще через день папе понадобилось купить сандалии, и он прихватил в город и меня с собой, за компанию. И во второй раз я, облизывая верхушку мороженого, попросила сдачу. Но трех копеек в коробочке не было. Теперь мой убыток составлял уже шесть копеек. Если так дальше пойдет, уныло думала я, то дядя наверно разбогатеет, велосипед себе купит. Можно было бы попросить у папы ровно двенадцать копеек, но тогда пришлось бы признаваться, что тайком покупаю мороженое, а не жвачку, и объяснять про сдачу.
Еще через три дня история повторилась. Пятнадцать копеек и «сдачи нет!».
Да что же это творится! Я была в отчаянии. А как другие покупатели, позвольте узнать, они что, тоже без сдачи уходят? Мое возмущение было беспредельным. Я негодовала и придумывала продавцу мороженого наказания одно страшнее и нелепее другого, но нет у него сдачи, нет, и все тут!
За два дня до отъезда из Сухуми я опять стояла перед магазином и глядела, как счастливцы радуются жизни, отходя от заветной тележки кто с эскимо, кто с вафельным брикетиком, облизывая и кусая белое счастье. Нет справедливости в жизни, думала я, зажав в потном кулачке одну копейку, которую папа дал мне на газировку без сиропа. Зачем мне эта дурацкая копейка, скорбела я…
И как-то вдруг оказалось, что перед тележкой с мороженым стало пусто. Совсем никого, ни одного человека. И усач в кепке посмотрел на меня. И я на него. Если он вспомнил про свой долг в девять копеек, считала я в уме, да еще прибавить к этому мою копеечку, то все равно не получится мне мороженое, нужны три копейки, а не одна. И я стала смотреть в сторону и ждать родителей. Газировки без сиропа не хотелось. И вообще ничего не хотелось, а только в море искупаться. Или хотя бы лицо холодной водой умыть.
От асфальта шел жар, даже в густой тени деревьев все парило и плавилось, и солнце выжигало глаза, отражаясь в витринах. И совсем скоро мы будем трястись в поезде, где сначала будет гулять по купе влажная жара, и будут нам в вагоне-ресторане давать солянку в железных мисочках, а потом начнется средняя полоса, и будут пирожки и вареная картошка, посыпанная укропом, купленная у бабушек на случайных полустанках, и малосольные огурцы, и яблоки-груши, но мороженого там не будет.
Печаль.
– Э, снигурачка! – услышала я. Дядя мороженщик манил меня пальцем к себе и улыбался.
– Что? – спросила я, не двигаясь с места.
– Иди суда, что стаишь там?
– У меня денег нет! – горько призналась я и вытянула вперед разжатую ладонь с несчастной своей копейкой.
– А, не нада деньги, на!
И он дал мне целое эскимо. Если б он вытащил из глубин тележки-холодильника живого щенка и подарил мне его, я бы наверно так же обалдела. Это что же получается, теперь я ему должна? Но я ведь не смогу вернуть долг, мы уезжаем скоро! Крепко зажав палочку эскимо, я вытаращилась на мороженщика, и рот мой открылся, чтобы повторить «у меня денег нет», но сухой язык прилип к небу, и я молча стояла перед тележкой, как статуя. А усатый волшебник достал из ящика еще одно эскимо и сунул мне его во вторую руку со словами «кушай на здоровье!».