Ораз Абдуразаков – Кодекс марта (страница 8)

– Узбеки способны ждать, – добавил француз. – В Европе мы давно забыли, как это делается без резолюций и протестов.

– А мы в Берлине, – сказал немец, аккуратно поправляя табличку, – знаем, что история иногда делает петлю, прежде чем сдвинется вперёд. Нынешний Самарканд – не центр мира, а его зеркало. В нём каждый видит то, чего боится или чего лишился. Но тех, кого не убеждает концепция Восточного Ренессанса, возможно, убедят надписи на узбекском, сохранившиеся на стенах Бундестага ещё с сорок пятого.

На мгновение в зале стало почти тихо.

– Ну, по крайней мере, дороги здесь лучше, чем в Риме, – примирительно сказал итальянец. – А кофе хуже. Но это уже дело вкуса.

– На Востоке умеют вести дела, – подытожил кто-то из дальнего конца зала. – Не быстрее, не громче, но терпеливее. А значит, у них есть шанс довести их до конца.

Голограмма глобуса над трибуной вращалась медленно, беззвучно. Казалось, даже она внимала.

– Простите, коллеги, – вмешалась председатель комиссии по подготовке повестки. – Через десять минут начнём официальную часть. У нас сегодня – внутренняя повестка по вопросам процедуры, речи Генерального секретаря и согласования технологического протокола с системой NOOS.

– NOOS? – переспросил француз иронично. – Мы всё ещё вынуждены использовать его прогнозы?

– Очень смешно. Система задействована с 2032 года по решению Генассамблеи. Вам прекрасно известно, что она не даёт рекомендации – только агрегирует входящие данные и предлагает повестку по вероятностным сценариям.

– А мы до сих пор делаем вид, что это банальный автопилот, – тихо произнёс британец, глядя в стол.

– Будь это автопилот, мы не зависли бы в воздухе, – пробормотал кто-то сзади.

– Госпожа председатель, планируется ли включить в речь сеньоры Вальдес тезисы о реформах Совета Безопасности, учитывая последний месяц…

– …и его полный паралич, – вставил кто-то. – Три вето за неделю. США, Россия и Китай по очереди. Ни одной резолюции.

– Пакистан ждёт, а мир – наблюдает, – сухо произнёс представитель Индии.

– Пакистан погибает, – поправили его сразу несколько голосов.

– Мы не можем игнорировать кризис, – сказал кто-то из Скандинавии. – Ни политически, ни символически.

– Мы вообще ничего не можем, – холодно заметил делегат Венгрии. – Потому что в ООН есть пять стульев и пять ядерных кнопок.

Повисла пауза.

– Возможно, пришло время задуматься, – медленно произнёс представитель Таджикистана, – нужно ли нам вообще решение Совбеза, если оно никогда не принимается?

– Простите, вы хотите исключить Америку, Китай и Россию из мировой архитектуры? – голос британца стал резким.

– Нет. Но хочу дать слово остальным.

Его голос был негромким, однако в зале повисла пауза, как будто он сказал нечто куда более радикальное.

– Вы предлагаете реформу?

– Я предлагаю, – уточнил таджикистанец, – сделать то, что напрашивается само собой. В 2035 году миром управляют не пять держав. Мир – это сто девяносто семь наций, десятки союзов, миллиарды людей. Но решения – или их отсутствие – по-прежнему зависят от пятерых. Причём даже не во имя мира, а в интересах взаимного шантажа.

– Простите, но это звучит как подрыв Устава, – сдержанно возразил делегат Британской Республики. – Совет Безопасности – основа международного порядка со времён Второй мировой.

– Да, только вот создан он был в эпоху, когда полмира прозябало в колониальном статусе, – отозвался бразилец. – Мы всё ещё живём в реалиях 1945 года.

– Или в архитектуре 1991-го, – добавил представитель Нигерии, – которая давно истлела.

– Я напомню, – торопливо вмешался представитель США, – что благодаря Совету Безопасности нам удалось избежать Третьей мировой. И тот факт, что мы спорим здесь, а не обмениваемся ядерными ударами – заслуга именно этой структуры.

– Согласен, – отозвался индиец. – Но не путайте механизм с его былыми достижениями. Будь всё так распрекрасно, вы не создали бы Совет мира и ему подобные конструкции. Если машина не едет, она не машина – она памятник.

Снова наступило молчание.

– Как бы то ни было, Генассамблея – не место для пересмотра Устава, – сухо заметил француз. – Для этого требуется согласие всех пяти постоянных членов.

– Вот именно, – процедил кто-то. – Поэтому реформы не будет никогда. Никто же добровольно не откажется от права вето, даже если мир сгорит.

В этот момент на экране в торце зала вспыхнул символ системы NOOS. Появилось уведомление:

КРИТИЧЕСКИЙ ПОРОГ ПАРАЛИЧА: 72 %

ИНДЕКС ГЛОБАЛЬНОГО НЕДОВЕРИЯ: 0,81

РЕКОМЕНДАЦИЯ: СРОЧНЫЙ РЕЖИМ ДЕБАТОВ

Все взгляды обратились к экрану. Некоторое время в зале не звучало ни слова. Затем индиец встал:

– Если мы не начнём обсуждать изменения сейчас, то потом обсуждать будет уже нечего. Совет Безопасности не может управлять, если сам является очагом нестабильности. Предлагаю вынести на рассмотрение Генассамблеи резолюцию: приостановка индивидуального вето на шестьдесят дней. Пилотный механизм. Право вето сохраняется, но требует согласованного применения минимум двумя постоянными членами.

– Это нарушение Устава, – проговорил американец, вставая. – Прямое и возмутительное. Прошу простить, я скоро вернусь.

– А гибель ста тысяч человек в Пакистане – нет? – голос индийца ему вслед был резок. – А отсутствие гуманитарных коридоров? А вето на поставку вакцин в регион? Это Устав? Или это его извращение?

– Мы не имеем полномочий согласовывать это от имени Совбеза, – отрезал британец.

– Вы не имеете полномочий, но у вас, возможно, есть совесть. Если вы боитесь прецедента, значит, он уже создан.

– Пять минут до начала. Коллеги, рекомендую поберечь силы для формального обсуждения, – произнесла председатель.

Турецкий делегат наклонился к коллеге из Пакистана:

– Ты знаешь, что произойдёт, если они не наложат вето на реформу?

– Тогда, – ответил тот, не отводя взора от экрана, – возможно, мир перестанет быть круглым.

Француз поднялся с места. Его голос звучал напряжённо:

– С позволения госпожи председателя я всё же хотел бы внести ясность прежде, чем мы перейдём к обсуждению повестки. Прошу вас вспомнить, друзья мои: нынешний мир не возник в вакууме. Всё, что мы наблюдаем – это не вина исключительно «ядерной пятёрки». Это даже не кризис системы, а логичный финал десятилетия, начавшегося с выстрела.

– Вот именно, – горячо поддержал его британец. – С 2027-го все прежние ограничения были сметены. США захватили Канаду и Гренландию. Панамский канал – снова их. Они вышли из НАТО. Всё началось тогда.

– Не совсем, – вмешался представитель Польши. – Всё началось, когда Европа смотрела в сторону Западного полушария, а Россия за две недели дошла до наших границ. Это тоже часть уравнения.

– Уравнение, в котором больше нет равенства, – тихо молвила статная дама из ЮАР. – Европа трещит по швам, Африка фрагментирована, Азия милитаризована. Единственный регион, где удержали баланс – Туран.

Представитель Туранского Союза не ответил. Только опустил взгляд, будто скрывая эмоции.

– Даже ваша Британия уже не та, – продолжила южноафриканка. – После смерти короля и отказа от монархии вы потеряли Шотландию и Северную Ирландию, но то был осознанный выбор народа. А вот наше Содружество[21] из-за этого рассыпалось явочным порядком, никто нас и не спросил. Это ли не высокомерие?

– Зато мы сохранили достоинство, – перебил её британец.

– Ну да, а ещё почему-то сохранили право вето, – проворчал бразилец. – И, кстати, где вы с Парижем были, когда США объявили себя единственными защитниками Луны?

– Проект «Аркадия» не признан международным соглашением, – сухо уточнил французский делегат. – Но вы правы, Америка теперь имеет станции на Луне и Марсе. У них – гравитация, у нас – декларации.

– У них ещё и контроль над лунными ресурсами, – тихо добавил египтянин, впервые нарушивший молчание. – Ни один грамм гелия-3[22] не покинул пределов США. Всё под юрисдикцией НАСА и прикрыто режимами «экспортной сдержанности». На деле же монополия – тихая, но абсолютная.

– Добыча – это полбеды, – уточнил японец. – Вся ключевая цепочка – от сверхпроводящих магнитов до жидкостного охлаждения и каскадных линий вывода энергии – запатентована. Совместные программы заморожены уже больше трёх лет. Даже алгоритмы удержания плазмы – не алгоритмы в классическом смысле, а самонастраивающиеся нейросети. И всё это под грифом «энергетической безопасности», хотя мы понимаем – речь давно не об энергии, а о власти.

– Само собой, – вмешался ирландец, – это же не уран и не плутоний. Гелий-3 не используется в ВПК и не несёт военной угрозы. Наоборот – он обещает мир: чистую энергию, управляемый синтез и отсутствие радиационного фона. Это мог бы быть общий ресурс человечества. Но вместо этого мы получили стеклянную границу. По одну сторону – реакторы, а по другую – наши петиции.

– А союзники? – сдержанно проронил британец. – Мы ведь не против. Мы за прозрачность, за доступ. Но, похоже, даже ближайшим партнёрам отведена роль наблюдателей. Американцы ведут себя так, будто удержание плазмы даёт им право удерживать всеобщее равновесие.

– Возможно, – задумчиво произнёс австралиец, – они просто больше не верят никому. Ни блокам, ни общим хартиям. И в каком-то смысле их можно понять. Они утратили гегемонию, но сохранили монополию на будущее.