Оноре Бальзак – Шагреневая кожа (страница 38)

После первых приветственных слов Рафаэль счел своим долгом обратиться к г-ну Лаврилю с банальными комплиментами по поводу его уток.

– О, утками мы богаты! – ответил естествоиспытатель. – Впрочем, как вы, вероятно, знаете, это самый распространенный вид в отряде перепончатолапых. Он заключает в себе сто тридцать семь разновидностей, резко отличающихся одна от другой, начиная с лебедя и кончая уткой зинзин; у каждой свое наименование, свой особый нрав, свое отечество, особая внешность и не больше сходства с другой разновидностью, чем у белого с негром. В самом деле, когда мы едим утку, мы часто и не подозреваем, как распространена…

Тут он увидел небольшую красивую птицу, которая поднималась на берег.

– Смотрите, вот галстучный лебедь, бедное дитя Канады, явившееся издалека, чтобы показать нам свое коричневато-серое оперение, свой черный галстучек! Смотрите, чешется… Вот знаменитый пуховый гусь, или, иначе, утка-гага, под пухом которой спят наши франтихи. Как она красива! Полюбуйтесь на ее брюшко, белое с красноватым отливом, на ее зеленый клюв. Я только что присутствовал при соединении, на которое я не смел и надеяться, – продолжал он. – Бракосочетание совершилось довольно счастливо, с огромным нетерпением буду ждать результатов. Льщу себя надеждой получить сто тридцать восьмую разновидность, которой, возможно, будет присвоено мое имя. Вон они, новобрачные, – сказал он, показывая на двух уток. – Вот это гусь-хохотун (anas albifrons), это большая утка-свистун (anas ruffina, по Бюффону). Я долго колебался между уткой-свистуном, уткой-белобровкой и уткой-широконосом (anas clypeata). Смотрите, вон широконос, толстый коричневато-черный злодей с кокетливой зеленовато-радужной шеей. Но утка-свистун была хохлатая, и, вы понимаете, я более не колебался. Нам не хватает здесь только утки черноермольчатой. Наши господа естествоиспытатели единогласно утверждают, что она – ненужное повторение утки-чирка с загнутым клювом; что же касается меня… (Тут он одной удивительной ужимкой выразил одновременно скромность и гордость ученого – гордость, в которой сквозило упрямство, скромность, в которой сквозило чувство удовлетворения.)…То я так не думаю, – прибавил он. – Видите, милостивый государь, мы здесь времени не теряем. Я сейчас занят монографией об утке как особом виде… Впрочем, я к вашим услугам.

Пока они подошли к красивому дому на улице Бюффона, Рафаэль уже успел передать шагреневую кожу на исследование г-ну Лаврилю.

– Это изделие мне знакомо, – сказал наконец ученый, осмотрев талисман в лупу. – Оно служило покрышкой для какого-то ларца. Шагрень очень старинная! Теперь футлярщики предпочитают тигрин. Тигрин, как вы, вероятно, знаете, это кожа raja sephen, рыбы Красного моря.

– Но что же это такое, скажите, пожалуйста?

– Это нечто совсем другое, – отвечал ученый. – Между тигрином и шагренью такая же разница, как между океаном и землей, рыбой и четвероногим. Однако рыбья кожа прочнее кожи наземного животного. А это, – продолжал он, показывая на талисман, – это, как вы, вероятно, знаете, один из любопытнейших продуктов зоологии.

– Что же именно? – воскликнул Рафаэль.

– Это кожа осла, – усаживаясь поглубже в кресло, отвечал ученый.

– Я знаю, – сказал молодой человек.

– В Персии существует чрезвычайно редкая порода осла, – продолжал естествоиспытатель, – древнее название его онагр, equus asinus, татары называют его кулан. Паллас произвел над ним наблюдения и сделал его достоянием науки. В самом деле, это животное долгое время слыло фантастическим. Оно, как вам известно, упоминается в Священном Писании; Моисей запретил его случать с ему подобными. Но еще большую известность доставил онагру тот вид разврата, объектом которого он бывал и о котором часто говорят библейские пророки. Паллас, как вы, вероятно, знаете, в Acta Acad Petropolitana, том второй, сообщает, что персы и ногайцы еще и теперь благоговейно чтят эти странные эксцессы как превосходное средство при болезни почек и воспалении седалищного нерва. Мы, бедные парижане, понятия не имеем об онагре! В нашем музее его нет. Какое замечательное животное! – продолжал ученый. – Это существо таинственное, его глаза снабжены отражающей оболочкой, которой жители Востока приписывают волшебную силу; шкура у него тоньше и глаже, чем у лучших наших коней, она вся в ярко-рыжих и бледно-рыжих полосах и очень похожа на кожу зебры. Шерсть у него мягкая, волнистая, шелковистая на ощупь; зрение его по своей остроте не уступает зрению человека; онагр несколько крупнее наших лучших домашних ослов и наделен чрезвычайной храбростью. Если на него нападут, он поразительно успешно отбивается от самых свирепых животных; что же касается быстроты бега, то его можно сравнить лишь с полетом птицы; лучшие арабские и персидские кони не угнались бы за онагром. По определению, данному еще отцом добросовестного ученого Нибура – недавнюю кончину коего мы, как вы, вероятно, знаете, оплакиваем, – средняя скорость бега этих удивительных созданий равна семи географическим милям в час. Наш выродившийся осел и представления не может дать об этом осле, независимом и гордом животном. Онагр проворен, подвижен, взгляд у него умный и хитрый, внешность изящная, движения полны игривости. Это зоологический царь Востока! Суеверия турецкие и персидские приписывают ему таинственное происхождение, и имя Соломона примешивается к повествованиям тибетских и татарских рассказчиков о подвигах этих благородных животных. Надо заметить, что прирученный онагр стоит огромных денег: поймать его в горах почти невозможно, он скачет, как косуля, летает, как птица. Басни о крылатых конях, о нашем Пегасе, без сомнения, родились в тех странах, где пастухи могли часто видеть, как онагр прыгает со скалы на скалу. Верховых ослов, происшедших в Персии от скрещивания ослицы с прирученным онагром, красят в красноватый цвет, – так повелось с незапамятных времен. Быть может, отсюда ведет начало наша пословица: «Зол, как красный осел». В те времена, когда естествознание было во Франции в большом пренебрежении, какой-нибудь путешественник завез к нам, вероятно, это любопытное животное, которое очень плохо переносит жизнь в неволе. Отсюда и пословица. Кожа, которую вы мне показали, – продолжал ученый, – это кожа онагра. Ее название толкуется по-разному. Одни полагают, что Шагри – слово турецкое, другие склонны думать, что Шагри – город, где эти зоологические останки подвергаются химической обработке, недурно описанной у Палласа, она-то и придает коже своеобразную зернистость, которая нас так поражает. Мартеленс писал мне, что Шагри – это ручей…

– Благодарю вас за разъяснения; если бы бенедиктинцы еще существовали, то какому-нибудь аббату Кальмэ все это послужило бы основой для превосходных примечаний, но я имею честь обратить ваше внимание на то, что этот лоскут кожи первоначально был величиною… вот с эту географическую карту, – сказал Рафаэль, показывая на открытый атлас, – но за три месяца он заметно сузился…

– Да, – отвечал ученый, – понимаю. Останки живых организмов подвержены естественному уничтожению, которое легко обнаруживается и в своем ходе зависит от атмосферических условий. Даже металлы расширяются и сжимаются чувствительным образом, ибо инженеры наблюдали довольно значительные промежутки между большими камнями, которые первоначально были скреплены железными полосами. Наука обширна, а жизнь человеческая очень коротка. Поэтому мы не претендуем на то, чтобы познать все явления природы.

– Заранее прошу прощения за свой вопрос, – несколько смущенно продолжал Рафаэль. – Вполне ли вы уверены в том, что эта кожа подчинена общим законам зоологии, что она может расширяться?

– О, разумеется!.. А, черт! – проворчал г-н Лавриль, пытаясь растянуть талисман. – Впрочем, милостивый государь, – добавил он, – сходите к Планшету, знаменитому профессору механики, – он наверняка найдет способ воздействовать на эту кожу, смягчить ее, растянуть.

– Ах, я вам обязан жизнью!

Рафаэль раскланялся с ученым-естествоиспытателем и, оставив доброго Лавриля в его кабинете, среди банок и гербариев, помчался к Планшету. Теперь, после этого посещения, он, сам того не сознавая, владел всей человеческой наукой – номенклатурой! Добряк Лавриль, как Санчо Панса, когда тот рассказывал Дон-Кихоту историю с козами, забавлялся тем, что перечислял животных и перенумеровывал их. Стоя одной ногой в гробу, ученый знал лишь крохотную частицу того неисчислимого стада, которое Бог с неведомою целью рассеял по океану миров.

Рафаэль был доволен.

– Буду держать своего осла в узде! – воскликнул он.

Еще до него Стерн сказал: «Побережем осла, если хотим дожить до старости!» Но скотина норовиста!

Планшет был высок, сухощав – настоящий поэт, погруженный в непрестанное созерцание, вечно заглядывающий в бездонную пропасть, имя которой ДВИЖЕНИЕ. Обыватели считают безумцами ученых – людей с возвышенным умом, этих непонятных, удивительно равнодушных к роскоши и светскости людей, которые по целым дням сосут потухшую сигару и входят в гостиную, застегнувшись вкривь и вкось. Настает день, когда они, долго перед тем измеряя пустое пространство или же нагромождая иксы под Аа – Gg, проанализируют какой-нибудь естественный закон и разложат какое-нибудь простейшее начало; и вот толпа уже любуется новой машиной или какой-нибудь тележкой, устройство которых поражает и сбивает нас с толку своей простотой. Скромный ученый с улыбкой говорит своим почитателям: «Что же я создал? Ничего. Человек не изобретает силу, он направляет ее, наука заключается в подражании природе».