Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 80)

Слыша речи Жеана, полные сердечной доброты и доверия, Берта бросилась к его ногам и, обнимая его колени, воскликнула:

– О друг мой, разве могу я, хоть это и смертный грех, не любить тебя! Ты так добр, так милосерд к своей несчастной Берте! Если ты хочешь, чтобы я думала о тебе всегда с самой нежной любовью и остановила поток жгучих своих слёз, источник коих столь мил моему сердцу (и в доказательство она позволила возлюбленному сорвать поцелуй с её уст), если ты хочешь, чтобы воспоминание о наших небесных радостях, пении ангелов и благоуханной любви никогда не было для меня тягостным, а, напротив, утешало меня в дни печали, сделай то, что повелела совершить Пресвятая Дева, когда я умоляла её просветить меня и прийти на помощь в моей беде. Она предстала передо мной во сне, и я поведала ей, какими ужасными, неутолимыми муками стану я терзаться, дрожа за своего младенца, которого я уже ощущаю под сердцем, и за истинного его отца, который будет всецело отдан во власть оскорблённого им человека и может искупить своё отцовство, лишь претерпев насильственную смерть, как то предсказала, заглянувши в будущее, Фалотта. И тогда Пресвятая Дева, ласково улыбаясь, сказала мне, что святая церковь дарует нам прощение наших грехов, если мы будем следовать её велениям, и что надо самому подвергнуть себя адским мукам, очищая душу свою от скверны, а не дожидаться, когда нас покарает небесный гнев. Затем она указала святым своим перстом на тебя, вернее на Жеана, во всём подобного тебе, но носящего ту одежду, в какую ты должен будешь облечься, если любишь и вечно будешь любить свою Берту.

Жеан подтвердил Берте свою готовность во всём ей повиноваться, потом поднял её и усадил к себе на колени, осыпая поцелуями. А тогда бедняжка Берта сказала ему, что одежда, в которую надлежит ему облечься, – монашеская ряса, и, боясь получить отказ, стала умолять его удалиться от мира в монастырь Мармустье близ Тура, клятвенно обещая подарить ему последнюю ночь, после чего она уже вовек не будет принадлежать ни ему и никому другому на свете. И каждый год, сказала она, в награду за послушание, она разрешит ему приходить на один день к ней в замок, чтобы повидать своего ребёнка. Связанный словом, Жеан пообещал своей милой исполнить её желание и постричься в монахи, прибавив, что таким путём он навсегда останется ей верен и не будет искать любовных наслаждений после тех, что он вкусил в божественной близости с нею; дорогим воспоминанием о недолгом счастье он будет жить до конца дней своих.

В ответ на нежные его речи Берта сказала, что, как бы ни был велик её грех, какую бы кару ей ни готовил Всевышний, она согласна всё претерпеть ради тех минут блаженства, когда она думала, что принадлежит не обыкновенному смертному, но ангелу небесному.

И вот они снова возлегли на то ложе, где зародилась их любовь; они хотели сказать последнее прости всем прекрасным её цветам. Надо полагать, сам купидон участвовал в этом празднестве, ибо ещё никогда на земле женщина не испытывала подобного блаженства и не наслаждался так ни один мужчина.

Истинной любви всегда свойственно согласие, в силу которого чем больше даёт один, тем больше получает другой, подобно тому как математические величины могут при известных условиях умножаться до бесконечности. Для людей, не обладающих учёностью, мысль эту можно пояснить тем явлением, какое наблюдается в покоях, убранных венецианскими зеркалами, где можно видеть тысячи отражений одного и того же предмета. Вот так же в сердцах двух влюблённых расцветают бесчисленные розы блаженства, заставляя их изумляться, как в нежащей глубине может вмещаться столько радостей. Берте и Жеану хотелось, чтобы ночь эта была последней в их жизни, и, замирая в истоме, сладко разливавшейся по всему телу, они и впрямь думали, что любовь вот-вот унесёт их из жизни на крыльях смертоносного лобзанья; но оба держались стойко, несмотря на бесконечно множимые наслаждения.

На следующий день, ввиду того что возвращение сеньора Батарне приближалось, девица Сильвия должна была уехать. Бедняжка покидала свою кузину, заливаясь слезами, осыпая её поцелуями; каждый из поцелуев был последним, и «последние» эти поцелуи длились до самого вечера. Но разлука была неизбежной, и Жеан разлучился с Бертой, хотя кровь в его сердце застывала, как ярый воск, капающий с пасхальной свечи. Верный своему обещанию, он отправился в монастырь Мармустье, прибыл туда в одиннадцатом часу следующего дня и был принят в послушники наравне с прочими. Сеньору Батарне сообщили, что Сильвия возвратилась к «Милорду», а слово это означает в Англии «Господь», и, стало быть, Берта, говоря так, не солгала.

Радость законного супруга, когда по приезде он увидел Берту в свободном платье (стан её так располнел, что она уже не могла носить пояса), усугубляла мучения бедняжки Берты, не умевшей притворяться и обманывать; после всякого лживого слова она бросалась в свою опочивальню к аналою и, заливаясь кровавыми слезами, слала мольбы святым угодникам Божьим, вручая им свою судьбу. И так страстно взывала она к Небу, что Господь услышал её, ибо он слышит всё – и шум камней, перекатываемых волной, и горькие стенания бедняков, и полёт мухи в воздухе. Не забывайте этого, иначе вы, пожалуй, не поверите тому, что произошло. Дело в том, что Вседержитель повелел архангелу Михаилу обратить для этой кающейся грешницы в кромешный ад пребывание её на земле, дабы после смерти она беспрепятственно могла вступить в рай. И вот святой Михаил спустился с небес к вратам адовым и отдал во власть дьяволу три человеческие души, слитые воедино; он возвестил дьяволу, что ему дозволено мучить сих несчастных до скончания их дней, – и архангел указал ему на Берту, Жеана и на их дитя. Дьявол, который, по воле Божьей, является князем зла, ответил, что он не преминет исполнить сие повеление Неба.

А на земле жизнь меж тем шла своим чередом. Красавица Берта Батарне подарила своему супругу прелестного младенца – мальчика, цветущего, как розы и лилии, разумного, как Младенец Иисус, шаловливого и лукавого, как языческий Амур, хорошевшего день ото дня, тогда как старший сын Батарне становился всё более похож на обезьяну – сходство его с отцом было ужасающим!

Младший ребёнок, сиявший как звёздочка в небе, походил на отца и на мать, ему передались все лучшие телесные и духовные совершенства их, и врождённое изящество сочеталось в нём с редкими способностями. Видя сию чудесную гармонию отменных качеств плоти и духа, Батарне клялся и божился, что желал бы считать своего младшего сына старшим, и заявлял, что добьётся этого при поддержке короля.

Берта не знала, как ей быть, – она обожала младшего сына, ребёнка Жеана, и теперь куда меньше любила старшего, хотя и старалась защитить его от коварных замыслов отца. В конце концов, подчиняясь обстоятельствам, она облекла свою совесть панцирем лжи и думала, что с прошлым всё кончено, ибо целых двенадцать лет протекло безо всякой помехи, ежели не считать сомнений, отравлявших порой её счастье. Каждый год, по уговору, монах из Мармустье, неведомый никому, кроме служанки, приходил на целый день в замок повидаться с сыном, хотя Берта много раз просила своего друга отказаться от этого права. Но Жеан говорил, указывая на ребёнка:

– Ты видишь его что ни день круглый год, а я только один раз в году.

И бедная мать не находила слов для возражения.

За несколько месяцев до последнего восстания дофина Людовика против отца своего и короля мальчику пошёл двенадцатый год, и, казалось, ему суждено было стать учёным человеком, так преуспевал он во всех науках. Никогда ещё старик Батарне не чувствовал себя столь счастливым отцом; он решил взять младшего сына с собой ко двору в Бургундию, где герцог Карл{145} обещал создать для его любимца положение, коему могли бы позавидовать даже принцы крови, ибо герцог Бургундский всегда благоволил к людям, одарённым высоким разумом.

Видя, что в семье Батарне всё идёт мирно и гладко, дьявол решил, что пришла пора сотворить зло: он взял да и сунул свой хвост в полную чашу сего благоденствия, дабы по прихоти своей возмутить его и разрушить.

Глава третья. О страшной каре, постигшей Берту, о том, как Берта искупила свой грех и умерла прощённой

Служанка Берты, дожив до тридцати пяти лет, вдруг влюбилась по уши в одного из солдат сеньора Батарне и была столь глупа, что позволила ему ухватить два-три хлебца из своей печи; вскоре во чреве её выросла естественная опухоль, которую балагуры в тех краях называют «девятимесячной водянкой». Бедняжка попросила добрую свою госпожу походатайствовать за неё перед сеньором, чтобы он заставил соблазнителя покрыть грех перед алтарём. Берте без особого труда удалось получить согласие своего супруга, и служанка была весьма довольна.

Старый вояка, всегда непреклонно суровый, призвал виновника к себе на суд, хорошенько пробрал его и, угрожая виселицей, приказал жениться на обольщённой служанке, на что тот и согласился, дорожа больше своей головой, чем покоем. Затем сеньор Батарне призвал к себе провинившуюся служанку и, для поддержания чести своего дома, долго читал ей наставления, уснащая свою речь звучными эпитетами и крепкой бранью, так что бедняжка стала опасаться, как бы её вместо замужества не бросили в тюрьму. Она подумала, что таким способом госпожа хочет отделаться от неё, дабы похоронить тайну рождения своего любимого сына. И вот, когда старая обезьяна Батарне выкрикивал обидные слова, вроде того, что «надо быть безумным, чтобы терпеть у себя в доме распутную девку», она вдруг заявила, что он, наверное, сам ума лишился, ибо собственная его жена уже давно предаётся распутству, и притом с монахом, что для воина должно быть всего оскорбительнее.