Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 54)

Для ведения и составления протокола вызван нами из капитула рубрикатор Гильом Турнебуш, муж весьма учёный.

Первым явился к нам для показания некий Жеан, именуемый Тортебра, или Ловкач, турский горожанин, с разрешения властей содержащий гостиницу под вывеской «Аист», что на площади у моста; Тортебра поклялся спасением души своей, положа руку на Святое Евангелие, что не произнесёт ничего, чего бы он сам не слышал и не видел, и он показал следующее:

– Свидетельствую, что около двух лет тому назад, под Иванов день, когда жгут праздничные костры, незнакомый мне дворянин, состоящий, по всей видимости, на королевской службе и находящийся у нас по пути следования из Святой земли, выразил желание нанять у меня дом, выстроенный мною за городом, с разрешения капитула, возле места, именуемого полем Сент-Этьен. Этот дом я сдал ему на девять лет за три безанта{127} чистым золотом.

В упомянутом доме названный рыцарь поселил девку, видом пригожую, одетую на иноземный лад – по-сарацински или по-мавритански. Он прятал её ото всех и не допускал никого к дому на расстояние выстрела из лука. Всё же я рассмотрел, что голова её разубрана пёстрыми перьями, цвет кожи сверхъестественной красоты, глаза же её так пылали, что описать не берусь, и думаю, что бил из них адский пламень.

По той причине, что покойный рыцарь угрожал смертью каждому, кто посмел бы сунуть нос в её жилище, я с великим страхом покинул свой собственный дом и по нынешний день в тайне хранил сомнения, опасаясь, не дьяволица ли оная чужеземка, столь привлекательного обличья, что среди женщин я ещё не видывал ей равных.

Так как многие люди всякого звания подозревали, что рыцарь был уже мёртв и держался на ногах лишь силою ворожбы, заклинаний, волшебного зелья и прочих сатанинских чар этого подобия женщины, желавшей укорениться в нашем краю, то и заявляю, что сколько ни видел я того рыцаря, всегда был он бледен, точно восковая пасхальная свеча. Люди же гостиницы «Аист» знают, что оный рыцарь был предан земле на девятый день по своём прибытии. По словам конюха, покойный его хозяин, запершись в доме, крепко любился с мавританкой, семь дней подряд не выходя от неё, в чём, к ужасу нашему, и признался на смертном одре.

Тогда говорили, будто дьяволица привязала к себе названного рыцаря своими длинными волосами, якобы наделёнными теми горячительными свойствами, посредством коих адский огонь охватывает христиан под видом огня любовного, и они предаются плотскому неистовству, пока душа не выйдет вон из тела и не попадёт прямо в руки сатане. Я же утверждаю, что ничего подобного не видел, разве только видел покойного рыцаря изнурённым, зачахшим, не могущим пошевелить перстом. И всё же он до последнего часа, не внимая уговорам духовника, рвался к своей девке. И люди признавали в нём кавалера де Бюэля, сражавшегося в Святой земле и, по слухам, встретившего в азиатской стране, в Дамаске или ещё где-то, околдовавшего его дьявола.

Как бы то ни было, я оставил мой дом в распоряжение незнакомки, согласно условиям договора при сдаче дома внаём. После кончины рыцаря я решил справиться у названной чужеземки, желает ли она остаться у меня в доме или нет. С большими затруднениями я был наконец допущен к ней в сопровождении некоего диковинного человека – чернокожего, полуголого и белоглазого. Тогда-то я увидел мавританку в уборе, сверкающем золотом и драгоценными камнями, освещённую ярким светом, в лёгкой одежде и возлежащей на азиатском ковре с другим дворянином, тоже погубившим ради неё свою душу. И я не осмеливался взглянуть на неё, ибо глаза её мигом принудили бы меня покориться ей, – если уж от одного её голоса у меня похолодало нутро, помутилось в голове и душа рванулась к ней. В таком смятении, страшась Господа, а равно и ада, выбежал я вон, покинув свой дом на её произвол, – столь губительно было видеть её басурманскую смуглость, пышущую дьявольским зноем, слышать её голос, ущемляющий сердце, не говоря уже, что ножки её были гораздо меньше тех, какие пристало иметь женщине обыкновенной; и с того дня я больше не хожу в мой дом, боясь адовых мук. Я всё сказал.

Названному Тортебра мы показали некоего абиссинца, эфиопа или нубийца, чёрного с головы до пят, лишённого вовсе тех примет мужского пола, коими обычно одарены все христиане. И ввиду того, что сей эфиоп, многократно подвергнутый всяким пыткам и даже огню, упорствовал в молчании, хоть и стонал громко, было установлено, что он языка нашей страны не знает. Названный Тортебра сообщил, что язычник абиссинец проживал в его доме вместе с дьяволицей и содействовал ей в колдовстве.

Вышеуказанный Тортебра, ревностно исповедующий великую католическую веру, заявил, что больше знать ничего не знает и говорит с чужих слов, и всё это известно остальным прочим, и что, не являясь свидетелем, он свидетельствует лишь о том, что слышал.

Вторым по нашему вызову явился Матвей, по прозвищу Пустобрёх, подёнщик с фермы, находящейся близ Сент-Этьена, каковой, поклявшись на Святом Евангелии говорить одну лишь правду, признался, что всегда видел яркий свет в окнах у чужеземки и слышал непотребный и сатанинский хохот днём и ночью, и в праздники, и в постные дни, равно и в Святую седмицу, и в Сочельник, словно там пировало видимо-невидимо народу. Засим сообщил, что в окнах дома видел множество растений всякого рода, цветущих среди зимы, и особенно много роз в морозную пору и других прочих цветов, коим требуется изрядная жара, так что тут не обошлось без магии. Однако ж этим он удивлён отнюдь не был, ибо от самой чужеземки исходил зной, и когда прогуливалась она под вечер вдоль его стены, то наутро на грядках до срока поспевали овощи. И не раз в деревах начиналось брожение соков лишь от одного прикосновения её одежды, и росли они вдвое быстрее положенного. Названный Пустобрёх закончил тем, что ничего не знает, ибо трудится с раннего утра и ложится спать с курами.

Засим была опрошена жена подёнщика Пустобрёха и после клятвы сообщила всё, что известно ей по сему делу. Она принялась хвалить чужеземку за то, что якобы по её прибытии муж стал лучше с ней обращаться, и всё благодаря соседству доброй дамы, разливающей вокруг себя любовь, как солнце свои лучи. Она говорила ещё много несуразного, чего мы здесь приводить не намерены. Пустобрёху, равно как и его жене, был предъявлен вышеупомянутый неизвестный африканец, которого они признали, ибо не раз видели его в саду около дома, и, по их разумению, он – слуга дьявола.

Третьим явился мессир Гардуэн V, сеньор де Маилье, к коему мы почтительно обратились с просьбой разъяснить происшедшее для представления его показаний святой церкви, на что он ответил согласием и дал клятву доблестного рыцаря говорить лишь то, что видел собственными глазами. Он показал, что впервые увидел дьявола, о коем идёт речь, во время Крестового похода в городе Дамаске, где встретил покойного рыцаря де Бюэля, дравшегося на поединке за обладание оной девкой, ибо эта девка, или дьявол, принадлежала тогда мессиру Жофруа IV де ла Рош-Позе, привёзшему её из Турени, хоть и была она сарацинкой, чему рыцари Франции премного дивились, так же как и её красоте, вызывавшей немало толков и даже кровопролитных драк в лагере крестоносцев. Во время похода девка эта была причиной многих смертей, ибо де ла Рош-Позе уложил не одного крестоносца, пожелавшего отбить прелестницу, ведь, по словам рыцарей, тайно добившихся её ласк, наслаждения, даримые ею, ни с какими иными сравнить невозможно. Но под конец рыцарь де Бюэль убил Жофруа де ла Рош-Позе и стал обладателем сей губительницы. Он укрыл её в монастыре, или же в гареме, по сарацинскому обычаю. До того её многие видели и слышали, как говорила она во время пиршеств на всяких заморских языках – и по-арабски, и по-гречески, и по-латыни, и по-мавритански, и по-французски, превосходя всех, кто среди христиан знает одно лишь наречие Франции, отчего и прошла молва, будто познания её от дьявола.

Названный рыцарь Гардуэн признал, что не имел в Святой земле притязаний на дьявола отнюдь не из робости, или по равнодушию, или по какой-либо другой причине; приписывает же он свою удачу тому, что носил при себе кусок древа от Креста Господня, и, кроме того, участию одной знатной дамы родом из Греческой земли, которая спасла его от опасности, лишая силы по утрам и вечерам, ибо забирала от него всё, не оставляя ничего другим ни в сердце его, ни в иных местах.

Названный рыцарь засвидетельствовал, что женщина, проживавшая в доме Тортебра на поле Сент-Этьен, действительно есть сарацинка, прибывшая из Сирии, в чём он уверился, будучи приглашён к ней на пирушку рыцарем де Круамаром, который преставился на седьмой день и, по словам его матери, госпожи де Круамар, был разорён дотла названной девкой, от ласк коей иссякли его жизненные силы, а от нелепых прихотей иссяк кошелёк.

После чего рыцарь Гардуэн был спрошен нами в качестве мужа рассудительного, учёного, уважаемого, что думает он о названной женщине, и, побуждаемый нами говорить всё по совести, потому что речь идёт о богомерзком случае, враждебном вере христианской и божественному правосудию, он ответил:

Иные крестоносцы во время похода сообщили, будто чертовка эта девственна для всякого, кто находится с ней, что будто в неё вселился сам Маммон и для каждого нового любовника возобновляет её девственность, и много других небылиц говорилось, что говорят мужчины спьяну, из чего не составишь пятого евангелия. Но верно одно, что он, уже старик, не приемлющий больше удовольствий, почувствовал себя вдруг молодым человеком во время последнего ужина, коим угостил его барон де Круамар. И что голос чертовки проник ему в сердце ещё прежде, нежели достиг слуха, и зажёг во всём его теле такой пламень страсти, что жизнь его стала исходить тем же путём, откуда она берётся. И если б не прибег он к помощи кипрского, если б не напился, чтобы закрыть глаза, свалиться под стол и не видеть пламенного взора дьяволицы – хозяйки дома – и не погубить себя ради неё, он уж наверно убил бы юного де Круамара, чтобы хоть раз насладиться ласками этой сверхъестественной женщины. После сего случая он поспешил исповедаться в нечистых своих помыслах. И по совету свыше взял у жены своей реликвию – кусок древа Креста Господня – и не выезжал более из своего поместья; но, даже вопреки христианской стойкости, голос дьяволицы нет-нет да и прозвучит в его ушах, а по утрам вставала она в его памяти с огневеющей грудью. По той причине, что разжигающий вид мавританки взбодрил бы его, как юношу, его, полумёртвого старца, и лишил бы последних жизненных сил, названный рыцарь Гардуэн просит нас не вызывать при нём на допрос сию владычицу любовных чар, коей если не дьявол, то сам Бог Отец даровал непонятную власть над мужчинами. После чего рыцарь удалился, прочитав в протоколе своё показание и признав чернокожего африканца слугой и пажом вышеуказанной дамы.