Тут мэтр Алкофрибас{115} слегка приподнял свою шляпу и благоговейным голосом произнести изволил:
– Ной, милостивые мои государи, это праведник, что развёл виноград и первым имел счастье напиться пьяным.
«…Да, несомненно, землеройка находилась на том судне, из коего вышли мы все, – продолжил мэтр. – Засим люди вступили в кровосмесительные браки, а землеройки – нет, понеже сии крохи блюдут чистоту своих гербов более ревностно, чем все остальные твари земные. В их семью не затесалась ни одна лесная мышь, пусть она даже обладала особым даром превращать песчинки в свежие орешки. Сия благороднейшая добродетель пришлась Гаргантюа по нраву, и он загорелся идеей доверить этой самой землеройке, точнее Землерою, управление своими запасами и наделить оного широчайшими полномочиями в области судопроизводства, Committimus{116}, Missi Dominici{117}, клира, полиции и проч. Землерой обещал служить честно и исполнять свои обязанности при условии, что ему позволят жить в груде зерна, каковое условие Гаргантюа счёл законным. И вот мой Землерой принимается резвиться в своих прекрасных владениях, счастливый, точно сиятельный князь, осматривающий свою бескрайнюю горчичную империю, сахарные страны, провинции окороков, герцогства изюма, графства потрохов и так далее, и тому подобное. Он взбирается на гору пшеницы, заметая следы хвостом. И повсюду Землерою оказывают знаки уважения: горшки стоят в почтительном молчании, исключая два кувшина с золотом, которые стукаются друг об друга, точно церковные колокола, и радостно звонят, чем Землерой остаётся зело доволен. Он благодарит их, кивнув головой ошую и одесную, а затем продолжает свою прогулку в луче солнца, освещающего его владения. И шкурка его коричневатая так сверкает и переливается, что можно подумать, будто это не кто-нибудь, а северный царь в собольих мехах. Обойдя всё кругом, попрыгав и покувыркавшись, малыш позволяет себе сгрызть два зёрнышка, сидя на вершине пшеничной горы, будто король во главе судейской коллегии, и воображает себя самой достославной на свете землеройкой. В это самое время привычными ходами жалуют господа ночного двора, те самые, что вылезают из-под пола на своих коротеньких лапках, то бишь крысы, мыши и прочие грызуны, расхитители и бездельники, на коих сетуют все горожане и домашние хозяйки. Завидев землеройку, серая шатия пугается и робко застывает у порога своих норок. Однако среди мелких трусливых тварей находится один старый язычник суетливого и вороватого мышиного племени, что, презрев опасность, высовывает мордочку наружу, находит в себе смелость взглянуть на господина Землероя, горделиво восседающего с задранным ввысь хвостом, и заключает, что сие есть сам дьявол, от когтей коего ждать хорошего не приходится. Дело в том, что, предвидя такой оборот событий, добрый Гаргантюа, дабы высшая власть его ставленника получила признание всех землероек, котов, ласок, куниц, лесных и полевых мышей, крыс, их сродственников и свойственников, обмакнул его мордочку, остренькую, точно шпиговальная игла, в мускусное масло, чей запах впоследствии унаследовали все землеройки, понеже наместник, вопреки мудрым наставлениям Гаргантюа, потёрся о соплеменников своих. Отсюда пошли треволнения в царстве землероек, о коих я поведал бы, будь у меня время и оказия.
И вот старый мыш или крыс – раввины и талмудисты ещё не пришли к общему мнению насчёт вида этой твари – определил по запаху, что сей Землерой стоит на страже зерна и Гаргантюа наделил его всею полнотою власти, вооружил и защитил со всех сторон. Язычник перепугался, что не сможет больше, по мышиному обыкновению, промышлять крошками, крупицами, огрызками, объедками, остатками, кусочками и частичками сей земли обетованной. Не найдя иного выхода из столь угрожающего положения, славный мыш, будто старый придворный, переживший два регентства и трёх королей, решает подвергнуть испытанию ревностность Землероя, пожертвовав собой ради спасения всех крысоморфных челюстей. Подобный поступок был бы прекрасен, кабы речь шла о человеке, и он был более чем превосходен в рассуждении себялюбия мышей, кои думают исключительно о себе, не зная ни стыда, ни сраму; ради собственного удовлетворения они готовы испоганить святую облатку, изгрызть без зазрения совести епитрахиль и напиться из чаши со святою водой, нимало не помышляя о Боге. Так вот, мыш выступает вперёд, отвешивая на ходу почтительные поклоны, и Землерой подпускает его довольно близко, ибо, правду сказать, землеройки по природе своей близоруки. И вот сей Курций
{118}
племени грызунов произносит таковые слова, но не на мышином жаргоне, а на добром языке землероек:
– Господин, я наслышан о вашем славном семействе, наипреданнейшим слугою коего я имею честь быть, мне известны все предания о ваших предках, коих древние египтяне почитали наравне со священными птицами. Однако ваши меха благоухают столь по-царски, а цвет их караковый столь умопомрачителен и сногсшибателен, что я в сомнении пребываю и не знаю, к какому роду-племени вы изволите принадлежать, ибо никогда не видел никого, кто был бы облачён столь бесподобно. При этом я вижу, что вы вкушаете зерно на античный манер, ваш носик есть носик мудрости и брыкаетесь вы, как подобает учёной землеройке… Однако коли вы являлись бы чистокровной землеройкой, то у вас наличествовал бы, не могу знать, в каком именно отделе вашего уха, не могу знать, какой сверхслуховой проход, который по секретным повелениям вашим закрывается, не знаю, как, в какие моменты и какой чудесной заглушкой, дабы дать вам, не могу знать для чего, возможность не слышать, не могу точно знать что, но то, что, ввиду совершенства и тонкости слуха вашего святосвященного, наделённого даром всё чутко слышать и воспринимать, вам не нравится, и порою вас ранит и вам досаждает.
– Верно, – отвечает Землерой. – Заглушку опускаю, ничего не слышу!
– Что ж, проверим, – молвит старый плут и, забравшись на кучу зерна, принимается за скорейшее пополнение своих запасов на зиму. – Что-нибудь слышите?
– Слышу, как бьётся моё сердце…
– Щщ-шшуп! – шипят все мыши разом. – Славненько мы его проведём!
Землерой, полагая, что обрёл верного слугу, открывает заглушку своего музыкального прохода и слышит шелест утекающего в норы зерна. Забыв про порядок и суд, уполномоченный великим Гаргантюа Землерой бросается на старого мыша и душит его. Славная смерть! Сей герой погибает в гуще зерна, за что впоследствии его канонизируют, как мученика. Землерой хватает его за уши и подвешивает над входом в подвалы по методу турок, тех самых, что в своё время чуть не изжарили на вертеле моего доброго Панурга
{119}
. Вопли умирающего повергают в ужас всех мышей, крыс и прочих грызунов, кои спешно скрываются в норах.
Ночью все они собираются в винном погребе, дабы держать совет по делам общественным, на который в согласии с законом Папирии
{120}
и иными законами допускаются также законные жёны. Крысы, тесня мышей, пытаются пройти первыми, завязывается большая свара по поводу старшинства, которая чуть не портит всё дело, но тут один толстый крыс взял под руку мышь, папаши крысы и мамаши мыши следуют его примеру, все разбиваются на пары и чинно рассаживаются, задрав хвосты, вытянув морды и растопорщив усы, а глазёнки их сверкают, будто орлиные очи. Начинаются прения, кои перерастают в брань и неразбериху, достойную собора святейших. Одни говорят «да», другие – «нет», приблизившийся к подвалу кот бежит в страхе, заслышав жуткий шум и все эти вар, вар, фру, или, или, да, да, жри, жри, сожри, ам, ам, рой, скрой, трр, трр, трр, разза, за, за, зааа, брр, брр, рааа, ра, ра, ра, рой, которые сливаются в такие тары-бары, что никогда не звучали даже под сводами ратуши. Посреди этой бури одна маленькая мышка, коей по возрасту не полагалось присутствовать на заседаниях совета, высовывает в щёлочку свою любопытную мордочку, покрытую нежным пушком, таким, какой бывает только у ни разу не попадавшихся мышек. Шум становится всё громче, за мордочкой мало-помалу выползает всё остальное вместе с хвостиком, и наконец озорница падает на обод винной бочки и повисает на оном столь удачно, что её можно принять за очаровательный и весьма искусный античный барельеф. Старый крыс поднимает очи к небу, чая восприять мудрое наставление по излечению недугов государственных, и, узрев сию изящнейшую и прекраснейшую мышку, тут же провозглашает оную спасительницей державы. Все обращаются взглядами к сей небесной избавительнице и немеют от восторга, а засим соглашаются отдать её Землерою и, невзирая на досаду некоторых завистниц, торжественно проводят по всему погребу. Видя, как жеманно она ступает, как небрежно виляет хвостиком, изящно кивает хитроумной головкой, плавно покачивает полупрозрачными ушками, неторопливо облизывает розовым язычком пробивающийся на ланитах пушок, старые седые крысы проникаются к ней любовью, начинают урчать и чмокать своими морщинистыми губами, точь-в-точь как троянские старцы, что любовались Еленой, когда она возвращалась из бани. Вслед за тем девицу провожают в зернохранилище, наказав совратить Землероя и спасти зерногрызущий народ, подобно прекрасной еврейке Эстер, которая в давние времена спасла богоизбранный народ от гибели, уготованной ему царём Ахашверошем, как уверяет главная книга, ибо Библия происходит от греческого слова «библос», что означает книга, только и всего. Мышка обещает дать подвалам свободу, ибо по счастливой случайности она царица среди мышей, мышь изнеженная, беленькая, пухленькая, самая обольстительная мышка из всех, что когда-либо бегала по полу, легонько проникала сквозь стены и чарующим манером радостно вскрикивала, найдя во время своей прогулки орешек, зёрнышко или крошку хлеба, настоящая фея, хорошенькая, взбалмошная, с ясным, точно чистый адамант, взглядом, маленькой головкой, гладкой шёрсткой, чувственным телом, розовыми лапками, бархатным хвостиком, мышь благородная, утончённая, которая любит возлежать, ничего не делая, мышь весёлая, хитрая, как учёный старец из Сорбонны, изучивший от корки до корки все декреталии, живая, с белым брюшком, полосатой спинкой, крохотными тугими сосочками, жемчужными зубками, яркая натура, лакомый кусочек».
