Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 46)
Все радостно выразили признательность своему господину, и только Рауль д’Октонвиль обратился к герцогу с особой речью:
– Сир, я охотно поддержу вас в любой битве, но только не в той, что связана с юбками, на турнире, но не на попойке. У добрых товарищей моих дома нет жены, а у меня есть милая супруга, с нею я обязан проводить моё время, ей должен давать отчёт в моих делах и поступках.
– Значит, коли я женат, – возмутился герцог, – то я, по-вашему, неправ?
– О, мой дорогой господин, вы принц и вольны поступать так, как считаете возможным…
Эти слова, как вы понимаете, повергли прекрасную узницу в жар и в холод.
«Ах, мой Рауль, – подумала она, – как ты благороден!»
– Я люблю тебя, – продолжал герцог, – и почитаю самым верным и достойным из моих слуг. Все мы, – он обвёл глазами трёх прочих своих гостей, – негодяи рядом с тобой. Но, Рауль, присядь. Когда прилетят пташки, а это пташки высокого полёта, ты вернёшься к своему домашнему очагу. Чёрт! Я знал, что ты человек благоразумный и несведущий в любовных радостях на стороне, и пригласил сюда, в эту самую комнату, королеву, демоницу, воплощение женских прелестей. Я хотел раз в жизни тебе, который никогда не стремился к любовным похождениям, а грезил лишь о войне, дать насладиться чудесами чувственных утех, ибо стыдно моему подданному не уметь услужить прекрасной даме.
Д’Октонвиль сел за стол, дабы не перечить принцу в том, что касалось ужина и не затрагивало его чести. И все принялись смеяться, шутить и судачить о женщинах. Потом начали вспоминать свои похождения и случайные встречи и при этом не щадили никого, даже самых любимых, рассказывая о том, что каждая из них предпочитает; засим последовали ужасные откровения, чья низость и извращённость возрастали по мере того, как пустели кувшины с вином. Герцог веселился на правах единственного наследника престола и подначивал своих собутыльников, он врал, дабы вытянуть из них правду, а они ели рысью, пили галопом и пускали вскачь свои языки. От этих разговоров броня сира д’Октонвиля мало-помалу теряла свою крепость. Несмотря на свою добродетель, он снизошёл до некоторых желаний и погрузился в нечистоплотность подобно святому, что увлёкся своими молитвами.
Заметив это, герцог, который жаждал утолить свой гнев и обиду, засмеялся и сказал ему:
– Эй! Клянусь всеми монахами! Рауль, все мы одним миром мазаны, все осмотрительны и благоразумны, когда выходим из-за стола. Давай, мы ничего не скажем твоей жене! Давай, чёрт тебя побери, я хочу, чтобы ты познал радость неземную! Здесь, – сказал он, отворив дверь, за которой находилась госпожа д’Октонвиль, – ждёт одна придворная дама, подруга королевы и величайшая жрица Венеры, ей нет равных среди всех куртизанок, блудниц, шлюх, девок и потаскух… Она родилась в тот миг, когда рай лучился счастьем, природа цвела и благоухала, растения рассеивались по всей земле, животные резвились, скакали и плодились, и всё сгорало от любви. Хоть она и превращает свою постель в алтарь, но она слишком знатна, чтобы показываться на глаза, и слишком известна, чтобы издавать что-то, кроме любовных стонов. Свет не нужен, ибо глаза её извергают пламень, и тем более не пытайся с нею говорить, поелику она говорит телом, движется быстрее и дрожит сильнее диких зверей, застигнутых врасплох посреди листвы. Это резвая лошадка, мой дорогой Рауль, смотри, не злоупотребляй шпорами, будь добрым наездником и крепко держись в седле, ибо она одним махом смогла бы прилепить тебя к потолку, будь у тебя на хребте хоть капля смолы. Она живёт только в постели, всегда сгорает от желания и всегда жаждет мужчину. Наш бедный покойный друг, молодой сир де Жиак, погиб из-за неё, за одну весну она высосала его до мозга костей. Святой истинный крест! Дабы познать усладу, подобную той, что дарит она, любой мужчина отдал бы треть своей жизни! А тот, кто познал её, за вторую ночь без всякого сожаления отдал бы бессмертие своей души!
– Однако же, – недоумевал Рауль, – откуда столь большая разница в вещах столь естественных и обыкновенных!
– Ха-ха-ха!
Раздался дружный смех. Хозяин подмигнул своим дружкам, и, разгорячённые выпивкой, они снова принялись бахвалиться да лезть из кожи вон, расписывая разные тонкости да ухищрения. То, что говорили сии утопившие стыд свой в вине зубоскалы, не зная, что их слышит наивная ученица, могло вогнать в краску даже фигуры, вырезанные на камине, потолок и стены. Герцог превзошёл всех, заявив, что дама, что возлежит в соседней комнате, ожидая галантного рыцаря, должна быть царицей всех фантазий, ибо каждую ночь ей в голову приходят новые и чертовски жаркие. Тут, заметив, что кувшины опустели, герцог втолкнул Рауля, – а тот, совращённым будучи, уже и не противился, – в опочивальню королевы, в которой принц вынудил даму выбирать кинжал, от коего она будет жить или умрёт. Около полуночи весьма довольный сир д’Октонвиль покинул замок, чувствуя угрызения совести за измену своей верной жене. Герцог Орлеанский выпустил госпожу д’Октонвиль через садовую калитку с тем, чтобы она успела добраться до своего дома раньше мужа.
– Это, – шепнула она герцогу на прощание, – всем нам будет стоить очень дорого.
Год спустя на старой улице Тампля Рауль д’Октонвиль, который оставил службу у герцога и перешёл к Жеану Бургундскому, обрушил топор на голову вышеупомянутого сеньора, брата короля и герцога Орлеанского, и, как всякий знает, сразил его наповал. В том же году скончалась госпожа д’Октонвиль, увядшая словно цветок без воздуха или листок, изъеденный гусеницами. Её добрый муж приказал вырезать на мраморе её гробницы, которая находится в Пероннской обители, следующие слова:
Сия надпись была начертана превосходной латынью, но для общего удобства я перевёл её на французский, хотя слово «прекрасная» плохо передаёт латинское «Formosa», кое означает «прелестная формами». Монсеньор герцог Бургундский{93}, прозванный Бесстрашным, коему сир д’Октонвиль поверил перед смертью свои печали, что обратили в камень сердце его, говорил, несмотря на своё жестокосердие, что сия эпитафия повергла его в тоску на целый месяц и что среди отвратительнейших поступков его орлеанского кузена был один, за который он его убил бы, если бы его не опередили, ибо этот злодей подло внедрил порок в божественно-добродетельную душу и развратил сразу два благородных сердца. При словах этих он думал и о госпоже д’Октонвиль, и о своей собственной жене, чей портрет красовался в кабинете его кузена среди собранных им изображений его любовниц.
Сие приключение было столь отвратительным и страшным, что, когда граф Шароле поведал о нём дофину, будущему королю Людовику Одиннадцатому, последний не захотел, чтобы писцы обнародовали его, поместив в сборник, из почтения к своему великому дяде герцогу Орлеанскому и к его сыну Дюнуа{94}, своему старому товарищу. Однако образ госпожи д’Октонвиль лучится такой добродетелью и столь прекрасен в своей печальности, что ради него нам простительно поместить эту историю здесь, невзирая на дьявольскую изощрённость и мстительность герцога Орлеанского. Справедливое возмездие, настигшее сего глумителя, вызвало, однако, многие кровопролитные войны, коим Людовик Одиннадцатый, потеряв терпение, положил конец огнём и мечом.
Сей рассказ доказывает, что за всем происходящим, как во Франции, так и в иных краях, стоит женщина, и он учит, что рано или поздно приходится платить за свои безумства.
Опасность неведения
Господин Монконтур, добрый туреньский воин, тот самый, что в честь победы, одержанной герцогом Анжуйским, ставшим впоследствии нашим достославным государем{95}, выстроил близ Вувре замок и получил дозволение назвать его Монконтур, поелику он и сам явил в этой битве доблесть необычайную, убив самого главного еретика, так вот этот самый капитан имел двух сыновей, добрых католиков, старший из которых был принят при дворе.
Во время затишья и перемирия, кое продолжалось до жестокого удара, нанесённого в день Святого Варфоломея, старик удалился в свой замок, который тогда не был столь украшен, как в наше время. И там получил печальное известие о гибели своего старшего сына на дуэли с господином Вилькье. Бедный отец был тем более безутешен, что сделал всё возможное, дабы устроить помолвку этого сына с наследницей рода д’Амбуаз. Из-за столь безвременной потери в одно мгновенье рухнуло счастье и улетучились надежды отца, который чаял возвысить свою семью. С этой же целью он отправил в монастырь своего младшего сына, отдав в учение и наставление человеку, известному своей святостью, который воспитывал юношу в христианской вере, дабы сделать из него, согласно воле и честолюбию отца его, великого кардинала. Добрый аббат держал молодого человека в строгости, спал с ним в одной келье, не позволял произрасти в его душе ни одной сорной травинке, лелея чистоту его помыслов и целомудрие, к каковым и должно прилежать всем духовным лицам. Этот самый клирик в свои девятнадцать лет не знал никакой иной любви, кроме любви к Господу, и никаких других существ, кроме ангелов, кои не имеют, вроде нас, плоти, дабы пребывать в чистоте неизбывной, поелику в противном случае они могли бы этой самой плотью злоупотребить. Именно этого опасался наш Небесный Вседержитель, желавший иметь пажей безупречных. И правильно делал, ибо его милые бесплотные слуги, в отличие от наших, не напивались в трактирах и не пропадали в увеселительных заведениях, а служили Ему верой и правдой, одним словом, как вы уже поняли, надо быть Господом Богом, дабы иметь божественных слуг. И вот при таковых обстоятельствах господин де Монконтур порешил забрать своего второго сына из монастыря и вместо пурпурной кардинальской мантии возложить на его плечи красный камзол военного и придворного. Засим он вознамерился женить его на девице, обещанной погибшему сыну, что было весьма мудро, ибо при молодом монахе, взращённом в воздержании и умеренности всякого рода, молодая жена получила бы гораздо больше довольства и счастья, чем от старшего брата его, уже испорченного, развращённого и избалованного придворными дамами. Расстриженный постриженик, робкий и скромный, покорился священной воле отца и согласился на брак, знать не зная ни что такое женщина, ни – случай ещё более тяжёлый – что такое девица. Ко всему прочему его путь домой затянулся из-за волнений и передвижений враждующих партий, и сей детинушка, что был не от мира сего более, чем это дозволительно мужчинам, явился в замок Монконтур прямо накануне свадьбы, подготовленной после разрешения от обета, выкупленного в турском архиепископстве.