Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 29)
– Пока они сражаются здесь, и речи не может быть ни о каких заговорах, не так ли?
– Да, но гугеноты?
– Ба, приглашайте их, не бойтесь! – засмеялась королева. – Взгляните на Лавальера, подозревают, что он гугенот, но моя дорогая Лимёй скоро обратит его, она прекрасно справляется для своих шестнадцати лет… Он не замедлит вписать её в свой список…
– Ха, мадам, не верьте слухам, – воскликнула Мари д’Анбо, – у него неаполитанская болезнь, та самая, что сделала вас королевой!
От подобного простодушия Екатерина, прекрасная Диана и король расхохотались, и скоро весь двор узнал почему. Позор и бесконечные насмешки обрушились на голову Лавальера. Каждый показывал на него пальцем, и бедный рыцарь не знал, куда деваться; Лимёй, которую его соперники поспешили предупредить о грозящей ей опасности, тут же к нему остыла, поскольку слухи тогда распространялись мгновенно и каждый страшно боялся сей омерзительной болезни. И вскоре Лавальер обнаружил, что все шарахаются от него, как от прокажённого. Король сказал ему что-то оскорбительное, и славный рыцарь покинул бал вместе с Мари д’Анбо, которую слова короля повергли в отчаяние. Она погубила того, кого любила, обесчестила его и испортила ему жизнь, понеже тогда все медики в один голос уверяли, что те, кто переболел итальянской болезнью, теряют способность испытывать влечение, лишаются возможности иметь детей, а их кости чернеют.
Мало того, ни одна женщина но захочет вступить в законный брак с самым красивым молодым дворянином королевства, если только на него падёт подозрение в том, что он один из тех, кого мэтр Франсуа Рабле называл своими «дражайшими паршивцами».
Прекрасный и печальный кавалер хранил молчание, и его спутница сказала ему по дороге из дворца, в котором давали бал:
– Мой дорогой сударь, я стала причиной ваших несчастий…
– Ах, сударыня! – возразил Лавальер. – Моё несчастье поправимо, да и вы избежали огромной беды, понимая, как опасно меня любить!
– Ах! – вздохнула она. – Зато теперь я знаю, что вы будете моим и только моим, потому что за это поношение и бесчестье я обязана вам вечной дружбой, и я всегда буду вашей госпожой и дамой, лучше того – вашей рабой. Я желаю принадлежать вам, дабы смыть следы этого позора, окружить вас всяческими заботами и опекой, и пусть даже завтра объявят, что болезнь неизлечима и убьёт вас так же, как нашего покойного короля, я последую за вами и умру вместе с вами от вашей болезни. О, да! – Она залилась слезами. – Нет таких страданий, которые возместят вам нанесённый мною ущерб.
Она присоединила к словам безудержные рыдания, её добродетельное сердце не выдержало, и она упала в непритворный обморок. Испуганный Лавальер подхватил её и прижал руку к её сердцу, то бишь к прекрасной и несравненной груди, которая это самое сердце прикрывает. От жара любимой руки дама пришла в себя и почувствовала такое наслаждение, что чуть снова не лишилась чувств.
– Увы! – промолвила она. – Сия поверхностная и лукавая ласка отныне будет единственной нашей радостью. Однако она в тысячу раз лучше тех, что дарил мне бедный Малье… Оставьте вашу руку… Она трогает мне душу, сердце моё так и тает!
На такие слова рыцарь с жалостливой миной простодушно признался, что это прикосновение доставило ему великое наслаждение, в результате которого страдания его от болезни так усилились, что лучше смерть, чем эти муки.
– Тогда мы умрём вместе, – сказала она.
Однако они уже добрались до дома, и, поскольку умереть не было никакой возможности, каждый из них лёг в своей опочивальне, думая только о любви, ибо Лавальер потерял свою Лимёй, а Мари д’Анбо познала ни с чем не сравнимое удовольствие.
Из-за такого непредвиденного оборота событий Лавальер лишился надежд и на любовь, и на женитьбу, не осмеливался показаться людям на глаза и понял, что защита одной-единственной женщины обходится слишком дорого, однако же он слишком высоко ценил честь и добродетель, чтобы не находить удовлетворения в жертве, которую принёс во имя братства. Но дальше – больше, последние дни его службы стали невыносимо трудными и щекотливыми. И вот почему.
Признание в любви, которую Мари полагала взаимной, ущерб, который она нанесла своему возлюбленному, и испытанное блаженство придали смелости прекрасной Мари, которая впала в любовь платоническую, слегка умеряемую мелкими безопасными утехами. И отсюда последовали игры в пушистого гусёнка{61}, придуманные дамами, которые после смерти короля Франциска боялись заразиться, но не могли отказаться от своих любовников.
И от этих жестоких ласк Лавальер, играя свою роль, уклониться никак не мог. И вот каждый вечер скорбящая Мари привязывала гостя к своей юбке, держала его за руки, пожирала очами, прижималась щекой к его щеке, и в подобных невинных объятиях рыцарь чувствовал себя точно чёрт в купели со святой водой, а дама без устали твердила о своей великой страсти, которая не имела пределов, поскольку лишь возрастала на бесконечных пространствах неутолённых желаний. Весь пыл, который женщины вкладывают в плотскую любовь, так что ночью единственным светом является свет их глаз, ушёл у неё в мистические покачивания головы, восторги души и экстаз сердца. И за неимением лучшего они с радостью двух ангелов, соединённых лишь мыслями, заводили нежные песнопения, которые повторяли все влюблённые того времени в честь любви, те гимны, что аббат Телемской обители старательно спас от забвения, начертав латынью на стенах своего аббатства, расположенного, согласно мэтру Алкофрибасу, в нашем Шиноне, где я видел их собственными глазами и привожу здесь во благо христиан.
– О! – говорила Мари д’Анбо. – Ты моя крепость и жизнь моя, моё счастье и моё сокровище!
– А вы, – вторил он, – моя жемчужина, мой ангел!
– Ты мой Серафим!
– Вы моя душа!
– Ты мой бог!
– Вы моя утренняя и вечерняя звезда, моё счастье, моя красота, моя вселенная!
– Ты мой великий, мой божественный повелитель!
– Вы моя слава, моя вера, моя религия!
– Ты мой милый, мой прекрасный, мой храбрый, мой благородный, мой дорогой, мой рыцарь, мой защитник, мой король, моя любовь!
– Вы моя фея, цвет моих дней, грёзы моих ночей!
– Ты моя мысль каждый миг!
– Вы радость очей моих!
– Ты голос души моей!
– Вы мой свет дневной!
– Ты моя заря!
– Вы самая любимая из женщин!
– Ты самый обожаемый мужчина!
– Вы моя кровинка, моё я, что лучше, чем я!
– Ты моё сердце, мой свет!
– Вы моя святая, моя единственная радость!
– Я отдаю тебе пальму первенства, как ни велика моя любовь, чаю, ты любишь меня сильнее, потому что ты мой господин!
– Нет, эта пальма твоя, о, моя богиня, моя Дева Мария!
– Нет, я раба твоя, твоя прислужница, я ничто, ты можешь обратить меня в прах!
– Нет, это я ваш раб, ваш верный паж, ваше дыхание, ковёр под вашими стопами. Моё сердце – ваш трон.
– Нет, мой друг, ибо я таю от одного голоса твоего.
– Я сгораю от вашего взгляда.
– Я живу только тобой.
– Я дышу только вами.
– Хорошо, положи руку на сердце моё, одну только руку, и ты увидишь, как побледнею я, когда твоя кровь согреет мою.
Состязание сие приводило к тому, что глаза их, уже сверкавшие, воспламенялись ещё больше, славный рыцарь вольно или невольно разделял удовольствие, которое получала Мари д’Анбо от прикосновения его руки к её сердцу. От этих лёгких ласк напрягались все его члены, натягивались все нервы, испарялись все мысли и соображения, и он млел, достигая вершины блаженства. Из глаз их текли горячие слёзы, они обнимали друг дружку так, как пламя охватывает дома, и на этом всё! Ведь, если помните, Лавальер обещал вернуть другу и брату в целости и сохранности только тело, а не душу.
Когда Малье сообщил о своём возвращении – это было более чем вовремя и кстати, ибо ни одна добродетель не выдержит такой пытки и такого поджаривания, а чем меньше влюблённым было дозволено, тем больше разыгрывалось их воображение.
Оставив Мари д’Анбо, верный его товарищ выехал навстречу другу, чтобы вместе с ним благополучно проехать через лес, и оба брата по оружию, совсем как в старые добрые времена, легли спать в одну постель в городке Бонди.
Они лежали рядышком, и один рассказывал о своём путешествии, а другой о последних слухах, о галантных похождениях и так далее. Но главное, что волновало Малье, была Мари д’Анбо, и Лавальер поклялся, что никто не притронулся к тому драгоценному месту, в котором хранится честь мужей, и влюблённый в жену Малье весьма был этим доволен.
На следующий день троица воссоединилась, к великому отчаянию Мари, которая, в силу великой женской хитрости, бурно приветствовала мужа, но при этом пальцем показывала Лавальеру на своё сердце, всем своим милым личиком говоря: «Это твоё!»
За ужином Лавальер объявил, что уезжает на войну. Малье сия печальная новость весьма огорчила, и всё же он пожелал сопровождать своего брата, но Лавальер запретил ему покидать жену.
– Сударыня, – сказал он Мари д’Анбо, – я люблю вас больше жизни, но меньше, чем свою честь.
При этих словах он побледнел, Мари д’Анбо тоже, поскольку никогда в их играх с пушистым гусёнком не было столь истинного чувства, как в этих словах. Малье вызвался проводить друга до Mo. Вернувшись, он стал обсуждать с женой непонятные причины и скрытые поводы столь внезапного отъезда, и Мари, знавшая о бедах Лавальера, сказала: