Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 26)
Тилузская девственница
Сеньор де Вален, хозяин славных земель и замка, что неподалёку от села Тилуза{52}, взял в жёны женщину тщедушную, и она по причине то ли приязни-неприязни, то ли охоты-неохоты, то ли здоровья-нездоровья держала своего мужа на голодном пайке, лишая сластей и ласк, предусмотренных всяким брачным договором. Справедливости ради надо отметить, что вышеозначенный сеньор был грязным вонючим мужланом, вечно гонявшимся за дикими тварями, и весёленьким, ровно закопчённые стены. И для полного счёта этот самый охотник дожил уже до шестидесяти лет, о чём он, правда, поминал так же часто, как вдова повешенного о верёвке. Но что делать, коли природа, которая населяет нашу грешную землю созданиями кривыми, хромыми, слепыми и уродливыми, относится к ним с таким же почтением, как и к красавцам; она, подобно ткачам на гобеленной фабрике, сама не знает, что творит, и одаривает всех одинаковыми нуждами и падкостью на сладкое. Однако, как говорится, всякий телок находит свой хлевок, а, с другой стороны, на каждый горшок найдётся своя покрышка. И потому сеньор де Вален повсюду высматривал красивые горшочки, дабы их покрыть, и часто охотился не только на диких зверей, но и на домашних. Однако земля его на подобную дичь была не богата, а девственницу и вовсе было днём с огнём не сыскать. И всё же, кто ищет, тот всегда найдёт, и дошло до сеньора де Валена, что живёт в Тилузе одна вдова-тонкопряха, владеющая настоящим сокровищем в лице юной девицы шестнадцати лет, которая вечно цепляется за юбку матери, а та глаз с дочки не спускает, ходит вместе с ней даже по воду, спит с ней в одной постели и заставляет вставать спозаранку и работать так, что они вдвоём каждый божий день выручают восемь солей. По праздникам мать водит дочку в церковь, ни на шаг от себя не отпуская, не позволяет ей словом перемолвиться с молодыми парнями, и никто даже пальцем не смеет дотронуться до её драгоценной девицы. Однако времена настали тяжёлые, вдова с дочкой уже еле-еле перебивались с хлеба на воду. Проживали они у своего бедного родственника, зимой им не хватало дров, а летом одежды, и уж долгов за жильё у них накопилось столько, что даже судебный пристав пришёл бы в ужас, хотя эту братию чужими долгами испугать ох как непросто. Короче, пока дочь хорошела, вдова впадала во всё большую нищету и влезала в долги в счёт девственности своей дочери, подобно алхимику, рассчитывающему на свой тигель, в котором он плавит всё подряд в надежде получить золото.
И вот, поразмыслив да поприкинув, в один дождливый день сеньор де Вален явился в дом к двум тонкопряхам, якобы желая обогреться и обсушиться, и не теряя времени, послал слугу купить дров в соседней деревне Плесси. Засим он уселся на табуретку между двумя бедными женщинами. В полутёмной хижине он разглядел прелестное личико девушки, её красные натруженные руки, защищающие её сердце от холода аванпосты, крепкие, точно бастионы, стройный стан, подобный молодому дубку, и всю её, свежую и чистую, резвую и прелестную, словно первые заморозки, зелёную и нежную, словно травка в апреле, одним словом, словно всё, что есть прекрасного в этом мире. Её глаза были чистого и покорного голубого цвета и ещё более покойные, чем у Мадонны, ибо она, в отличие от Девы Марии, ещё не обзавелась ребёнком.
Казалось, спроси её: «Не хочешь ли доставить мне удовольствие?» – она ответит: «Ну да! А как это?» – настолько она выглядела глупенькой и не понимающей что к чему. И старый добрый сеньор ёрзал на своём табурете, обшаривая девицу глазами и вытягивая шею точно обезьяна, что тянется за орехами. Мать всё видела, но ни слова не промолвила из страха перед сеньором, которому принадлежал весь край. Когда дрова наконец принесли и в печи запылал огонь, добрый охотник обратился к старухе:
– Ах, он греет так, как глаза твоей дочки.
– Жаль, мой господин, что на них каши не сваришь…
– Неправда, – возразил де Вален.
– Отчего же?
– Ах, милая моя, отдай свою дочь моей жене в горничные, и ты каждый день будешь получать по две вязанки дров.
– Ха-ха! И что же я сварю на этом огне?
– Как что? – продолжал сеньор. – Кашу, конечно, потому что осенью и весной я буду давать вам мешок пшеницы.
– И куда я её положу? – не сдавалась старуха.
– В ларь, куда же ещё, – наступал покупатель.
– Нету меня ничего: ни ларя, ни сундука.
– Ладно, я дам вам лари, сундуки, горшки, кувшины и в придачу кровать с пологом – в общем, всё.
– Они пропадут под дождём, потому как у меня и дома-то нет.
– Знаете здесь неподалёку, – спросил сеньор де Вален, – домик, в котором жил мой бедный егерь Пильгрен, которого задрал кабан?
– Как же, знаем, знаем, – закивала старуха.
– Так вот, живите в нём до скончания ваших дней.
– Быть не может! – Мать выронила своё веретено. – Вы это взаправду?
– Да.
– А что вы дадите моей дочке?
– Всё, что она захочет, если будет хорошо мне служить.
– О, господин, вы шутите!
– Нет.
– Да, – не уступала старуха.
– Клянусь снятым Гатьеном, святым Елиферием и тысячами тысяч святых, что кишат там наверху, клянусь, я…
– Ладно, коли не шутите, так пусть стряпчий напишет про все эти вязанки бумагу.
– Клянусь Кровью Христовой, жизнью дочки твоей милой, я что же, по-вашему, не благородный дворянин? Моё слово дорогого стоит.
– Ох-ох-ох, я же не говорю «нет», мой господин, но я бедная пряха и так люблю дочку, что мне с ней расстаться невмоготу. Она ещё слишком молода и слаба, она надорвётся у вас на службе. Вчера на проповеди священник говорил, что мы в ответе перед Господом за чад наших.
– Ладно, ладно, пошлите за стряпчим.
Старый дровосек сбегал за писцом, и тот честь по чести составил договор, под которым сеньор де Вален начертал крест, ибо не умел писать. И вот когда всё было подписано и скреплено печатью, он сказал:
– Ну что ж, матушка, значит, ты больше не отвечаешь перед Господом за невинность своей дочери?
– Ах, мой господин, кюре говорил: «Пока чада не наберутся ума-разума», а моя дочка весьма благоразумна. – Тут старуха обернулась к дочери и продолжила: – Мари Фике, самое дорогое, что у тебя есть, это честь; там, куда ты идёшь, каждый, не считая нашего сеньора, попытается у тебя её отнять, смотри не прогадай, ты знаешь, чего она стоит! Отдай её разумно и как положено. Однако дабы не опорочить свою добродетель в глазах Господа и людей (по крайней мере, с точки зрения закона), заранее позаботься о том, чтобы не лишить себя возможности выйти замуж, иначе ты плохо кончишь.
– Да, матушка, – отвечала девица.
И вот она покинула бедное жилище своей матери и перебралась в замок Вален, дабы служить его хозяйке, которая нашла Мари Фике весьма милой и покладистой.
Когда в Валенах, Саше, Вилленах и прочих деревнях узнали, какую цену заплатили за девственницу из Тилузы, добрые жёнушки, поняв, что нет на свете ничего дороже непорочности, всех своих дочек стали беречь пуще глаза и воспитывать в невинности, но это оказалось таким же ненадёжным делом, как выращивание шелкопряда, коконы которого то и дело норовят лопнуть, ибо девство подобно быстро дозревающей на соломе мушмуле. Тем не менее нашлось в Турени несколько девиц, которые почитались непорочными во всех монастырях, но я за это не отвечаю, ибо не проверял их способом установления совершённой девичьей невинности, который рекомендует Вервиль. Что касается Мари Фике, то она последовала мудрому совету своей матери и не желала принимать во внимание ни мягких просьб, ни сладких речей, ни ужимок своего хозяина, если только в них не звучали намёки на замужество.
Едва старый сеньор пытался её поцеловать, она пугалась, будто кошка при виде собаки, и кричала: «Я пожалуюсь госпоже!» Короче говоря, за полгода сеньор не получил платы даже за одну вязанку дров. На все его старания и уловки девица Фике, которая день ото дня становилась всё увереннее и непреклоннее, отвечала: «Коли вы у меня её отнимете, как вы мне её вернёте?» Мало того, в иные дни она говорила так: «Будь у меня столько дыр, сколько в решете, для вас не нашлось бы и одной, потому как вы больно безобразны!»
Старый сеньор принимал сии деревенские речи за верх добродетели и без устали оказывал девице разные знаки внимания, всячески расхваливал её и давал тысячи обещаний, ибо, любуясь её полной грудью, округлыми ягодицами, чьи формы вырисовывались под юбками, когда она двигалась, и прочими прелестями, способными свести с ума святого, этот бедный сеньор влюбился в неё со страстью старика, которая растёт в обратном отношении к страсти юношей, потому как старики любят со всё возрастающей их слабостью, а молодые с убывающими своими силами. Чтобы лишить чертовку поводов для отказа, сеньор вовлёк в дело своего старого эконома, которому перевалило уже далеко за семьдесят, и сказал старику, что ему нужно жениться, дабы согреть свою старческую кровь, и что ему подойдёт для сей цели Мари Фике. Старый эконом, заработавший на службе у сеньора триста турских ливров ренты, мечтал пожить спокойно, не открывая снова своего парадного, но добрый сеньор умолял старика жениться ради его удовольствия и заверил, что хлопот с молодой женой никаких не будет. И верный эконом из чувства признательности решил согласиться. В день свадьбы Мари Фике, лишившись всех доводов и средств обороны, получив огромное приданое и плату за свою невинность, сказала старому плуту, что он может прийти к ней, и обещала принять его столько раз, сколько зёрен пшеницы он дал её матери, хотя в его летах ему за глаза хватило бы и одной меры.