Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 19)

Вот как разбогател род Пестряков, и ныне смогли они, с пользой употребив наследство предка, помочь в сооружении моста Святого Михаила, где дьявол нисколько не проигрывает от соседства архангела. Мост этот построен в память изложенной нами истории, причисляемой к подлинным происшествиям.

Увеселения короля Людовика Одиннадцатого

Перевод Е. В. Трынкиной

Король Людовик Одиннадцатый{42} был славным малым и очень любил посмеяться. Он пёкся об интересах королевства и религии, пировал всласть и охотился как на мелких птах, так и на кроликов и крупную дичь. Посему очевидно, что педанты, изобразившие его коварным притворщиком, вовсе его не знали, ибо был он и верный друг, и мастер на все руки, и хохотун, каких мало.

Именно он, будучи в хорошем расположении духа, уверял, что в жизни есть всего четыре восхитительных и полезных вещи, а именно: срати горячим, пити холодное, стояти твёрдо и глотати мягкое. Некоторые поносили его за то, что он якшался с грязными шлюхами. Сие есть враньё возмутительное, ибо все его девицы, на одной из которых он женился, вышли из хороших семей и жизнь вели благородную. Расточительности да мелочности король не прилежал, он прибирал к рукам только крупное, и проклинают его те скряжники, коим после него не осталось ни крошки. Однако истинные правдоискатели знают, что сей король в частной жизни был очень неплохим и даже весьма приятным человеком, и прежде чем отрубить голову другу или покарать того, кого он помиловал, тем надлежало его до крайности разгневить, и месть его всегда была справедливой. Единственно в нашем друге Вервиле обманулся сей достойный государь, но один раз – это один раз, и виноват в том скорее кум Тристан{43}, чем король. Вот что поведал о короле Вервиль, и я подозреваю, что он просто хотел посмеяться. Излагаю его рассказ для тех, кто не знает творения моего прекрасного земляка, причём даю только суть, опуская подробности, известные людям сведущим.

«Людовик Одиннадцатый отдал аббатство Тюрпеней (упомянутое в „Красавице Империи“) одному дворянину, который, прибрав к рукам доходы аббатства, велел величать себя господином де Тюрпенеем. Случилось так, что, когда король был в Плесси-ле-Тур {44} , настоящий аббат, который был монахом, предстал перед королём и обратился к нему с жалобой, доказывая, что, следуя всем канонам, уставам и монастырским порядкам, он является главой аббатства, а захватчик оного вопреки всему притесняет его и уверяет, будто аббатство досталось ему по приказанию Его Величества. Покивав головою, король обещался удовлетворить сие ходатайство. Монах, настырный, как все увенчанные тонзурой божьи твари, раз за разом являлся к окончанию королевской трапезы, так что королю осточертела слащавая монастырская водица, он призвал своего кума Тристана и сказал:

– Куманёк, здесь один тюрпенеец меня донимает, убери его с лица земли.

Тристану было всё едино – что монах, что не монах, он подошёл к дворянину, которого весь двор называл господином де Тюрпенеем, увлёк его в сторонку и дал понять, что король желает его смерти. Несчастный начал было умолять и рогатиться, рогатиться и умолять, но всё напрасно, слушать его никто не слушал, а вместо того его столь бережно стиснули между головой и плечами, что он задохнулся. Часа через три кум доложил королю, что с тюрпенейцем покончено. Ровно через пять дней, то бишь в положенный душам срок для возвращения, монах опять явился во дворец, и король, завидев его, пришёл в крайнее изумление, подозвал Тристана, который крутился, как обычно, поблизости, и шепнул ему на ухо:

– Ты не сделал того, что я приказывал.

– Простите, сир, но я всё исполнил. Тюрпенеец мёртв.

– Так я имел в виду этого монаха.

– А я думал, того дворянина!

– Как? И он мёртв?

– Да, сир.

– Ну и ладно.

Тут король обернулся к монаху и велел ему подойти. Монах приблизился.

– Становись на колени, – велел ему король.

Монах перепугался, но король сказал ему:

– Благодари Бога, Он не пожелал, чтобы тебя убили по моему приказанию. Зато убили того, кто занял твоё место. Господь в справедливости своей рассудил в твою пользу! Ступай прочь и молись за меня. И чтоб из монастыря ни шагу!»

Что доказывает доброту Людовика нашего Одиннадцатого. Он вполне мог повесить монаха, дабы исправить допущенную ошибку. Касаемо задавленного дворянина, всё яснее ясного: он принял смерть по долгу службы. Людовик весьма любил свой Плесси-ле-Тур, но поначалу, дабы не уронить своего королевского величия (подобной тонкости его преемники уже не ведали), не желал бражничать и шуметь прямо в замке. И он влюбился в женщину по имени Николь Бопертюи, которая, к чему теперь скрывать, была простой горожанкой. Мужа оной дамы король спровадил в далёкую каталонскую глубинку, а её саму поселил в доме на берегу Шера, близ улицы Кинкангронь, потому что место там было безлюдное и от прочих домов в отдалении. И муж, и жена такою благодарностью к королю прониклись, что Бопертюи родила ему дочь, которая закончила свои дни в монастыре. У этой Николь носик был востренький, словно клюв у щегла, а позади тела своего дородного носила она две данные природой большие и восхитительные подушки, которые на ощупь были плотными, а на вид белоснежными, точно крылья ангела. Сия Николь прославилась также своей необыкновенной учёностью, коей благодаря в любовных экзерсисах никогда не повторялась, ибо глубоко овладела сей прекрасной наукой, умела и разнообразно готовить оливки из Пуасси{45} и разогреть их как надо, а также владела такими секретами, которые королю доставляли особенное удовольствие. Она была весела точно зяблик, всё время напевала и смеялась и никогда никого не огорчала, что свойственно женщинам открытым и честным, женщинам, которые всегда заняты… догадайте сами, чем или кем!..

Король часто встречался в её доме со своими добрыми дружками-приятелями, а чтобы никто его не видел, приходил туда по ночам, тайком. Но поскольку Людовик был подозрителен и боялся засады, он дал Николь самых злобных собак из своей псарни и стражников, готовых разорвать любого без предупреждения, и признавали эти псы только Николь и короля. Когда Его Величество входил в дом, Николь выпускала собак в сад, дверь в дом закрывалась крепкой решёткой и надёжными запорами, король прятал ключи в свой карман, чувствовал себя в полной безопасности и, не боясь ни измены, ни предательства, как хотел забавлялся, проказничал и устраивал розыгрыши. В такие ночи кум Тристан наблюдал за соседними улицами, и тот, кому взбредало в голову после заката прогуляться по набережной, если не было у него на ту прогулку королевского дозволения, очень быстро оказывался в положении того несчастного, что с верёвкой на шее благословляет прохожих своими пятками.

Сверх того, Людовик посылал своего куманька за потаскухами для своих приятелей или за людьми, которые могли бы принять участие в забавах, придуманных его дружками да Николь. Турские жители всегда с готовностью служили Людовику, а король приказывал им помалкивать, вот почему о времяпрепровождении короля стало известно только после его смерти.

Игра «Поцелуй меня в зад» была, как уверяют, придумана сим славным государем. И пусть мне придётся отвлечься от основного предмета этого рассказа, я объясню вам, что это такое, потому что игра сия доказывает, сколь весёлым и разносторонним нравом отличался наш король.

В Туре жили три скупца: первым среди них был довольно известный мэтр Корнелиус. Второго звали Пекар. Он торговал украшениями, мраморной бумагой и разными безделицами для церкви. Третий, по имени Маршандо, был очень богатым виноградарем. Последние два туренца, несмотря на скупость свою, стали родоначальниками добропорядочных семей. И однажды вечером, будучи у Бопертюи, король выпил, пошутил и ещё до вечерни помолился в молельне госпожи Николь, пришёл в прекрасное расположение духа и обратился к куму своему Лёдену{46}, кардиналу Лабалю{47} и старому Дюнуа{48}, который в ту пору ещё не совсем раскис:

– Пора позабавиться, друзья мои! Думаю, мы повеселимся, коли поглядим, что станет со скопидомом, ежели показать ему мешок золота и не дать его заграбастать! Эй, кто-нибудь!

Тут же явился слуга.

– Ступай за моим казначеем, пусть немедля принесёт шесть тысяч золотых, да пошевеливайся! Потом именем короля хватайте и тащите сюда моего друга мэтра Корнелиуса с Лебяжьей улицы, Пекара и старого Маршандо.

Засим они продолжили пить и серьёзно обсуждать вопрос о том, какая женщина лучше – с душком или со всех сторон помытая, худая или в теле, и поскольку там был цвет учёности, решили, что лучше та, что принадлежит мужчине вся, подобно блюду с горячими мидиями, и ровно тогда, когда Господь пошлёт оному мужчине благую мысль к ней приобщиться. Потом кардинал вопросил, что для женщины важнее: первый поцелуй или последний. На что Бопертюи отвечала, что последний важнее (потому как женщина знает, что теряет), чем первый, ибо тогда ей ещё неведомо, выиграет ли она что-нибудь или нет. Вот во время этих и им подобных бесед, содержание коих история, к великому сожалению, не сохранила, принесли шесть тысяч экю золотом, что равняется сегодняшним трёмстам тысячам франков, ибо, как верно замечено, всё на свете мельчает. Король приказал выложить деньги на стол и подать больше свету, и золото засверкало точь-в-точь как невольно загоревшиеся глаза королевских сотрапезников, кои рассмеялись, друг на друга глядючи, хоть и было им не до смеха. Долго ждать не пришлось, слуга привёл бледных и до полусмерти перепуганных скупцов. Один лишь Корнелиус, который хорошо знал королевские причуды, сохранял присутствие духа.