Оноре Бальзак – Озорные рассказы. Все три десятка (страница 101)

За горами матакенскими простиралась богатейшая страна, но сообщения с нею не было из-за того, что на пути к ней высились непроходимые скалы, и надо было сто раз продать всё королевство, чтобы проложить туда дорогу. В этом соседнем королевстве, называемом Гулистан, продавались редкостные и неимоверно дорогие дрова, чей запах походил на запах фиалок и чьё тепло излечивало от всех болезней. Старая Тонкопряха желала топить свой очаг только этими дровами, рядом с которыми даже гвинейский самбук ничего не стоил. Она извлекала из этой страны бесконечное количество вещей, матакенцам неизвестных, а когда запасы их истощались, её сын, рискуя жизнью, должен был преодолевать горы, ледники и покрытые снегом пропасти, чтобы найти для своей матери в Гулистане всё, что ей нужно, и бедный послушный мальчик снова и снова пускался в путь, который он впервые проделал в двенадцать лет. Все деньги, которые зарабатывала его мать, уходили на удовлетворение её прихотей. То она желала сорочек из тончайшего шёлка, самой мягкой ткани на свете, ведь у старухи была нежная кожа, она не могла носить никакой другой ткани, а потому ей было всё равно, что сверху у неё лохмотья, потому как тонкая сорочка окутывала её, словно лебяжий пух. То требовала, чтобы сын принёс ей яйца птицы Рох, яство наивкуснейшее и любимое всеми феями. Их надобно было извлекать из гнёзд, рискуя жизнью, в углублениях ледников Гулистана; Фаустену приходилось также добывать гнёзда альцион, что прилетают из Китая, где их ценят на вес золота, одним словом, Тонкопряха была лакомкой, любила всё самое дорогое и принуждала Фаустена совершать бесконечные путешествия во все города Гулистана. Она спала на перине из лепестков жасмина, что растёт в Кохинхине, простыни её были пошиты из благовонной коричневой кожи лани, мягкой, как неаполитанские перчатки, и благодаря им тело её, выключая лицо, сохраняло свою красоту. Она пила только золотую воду, называемую так за её жёлтый цвет; это смертельный яд, если пить её губами, и тонкий напиток, если пить его через трубочку из гвианской пальмы сампа, чьи свойства известны только учёным и феям. Источник золотой воды находился в землях Великого Могола, и на всех подходах к нему стояли стражники, вооружённые луками. Порою вечером Тонкопряху охватывало желание отведать салат из горной сурепки, и каким бы усталым ни был Фаустен, он лез в гору за сурепкой; в другой раз ей хотелось лягушачьих лапок, и её сын спускался на дно долины Гальбансон, где разводили самых вкусных лягушек. Однажды она сказала, что хочет мяса монала и печенье из маниоки, и Фаустен две недели бродил по Гулистану в поисках монала, то есть индийского фазана, мясо которого по вкусу своему превосходит мясо всех известных на земле животных. Кофе она пила только из зёрен мокко. Летом она требовала, чтобы в хижине не было ни одной мухи, а напитки были ледяными, одним словом, хотя всё у неё выглядело очень и очень бедным, жизнь она вела самую роскошную; даже царица Савская, которой одно время принадлежало кольцо царя Соломона, исполнявшее любое желание, и та не была счастливее нашей Тонкопряхи. У неё в услужении день и ночь был нежно любящий сын, готовый ради неё свернуть себе шею, сын, который спал на убогой соломенной подстилке и который ради одного нежного взгляда матери взял бы в руки раскалённое железо, если бы она приказала. Все его жалели, а он был счастлив, потому что нет для души ничего лучше, чем горячая любовь к матери. Поскольку с самого рождения он привык её слушаться, то не знал большего удовольствия, чем трудиться день и ночь и радоваться всему хорошему, что он для неё делал.

Добрый Боженька не оставил мальчика без награды за его труды и терпение. Уложив мать в постель из кожи антилопы и поцеловав её веки, Фаустен, совершенно обессиленный, падал в свой сундук, набитый соломой, который служил ему кроватью. Он не догадывался, что, как только его одолевает сон, мать подходит к нему и, плача, целует в лоб. Слёзы, которые она роняла на волосы Фаустена, обладали свойством дарить прекрасные сновидения, но Фаустен о том не знал. И тогда юноше казалось, что он просыпается, выходит из хижины в одеждах принца и видит у крыльца кобылу с женской головой и маленькими крылышками вместо подков, с гибкой шеей и крупом в серых яблоках. Он садится на неё верхом и скачет через горы в Гулистан по прекрасной, гладкой и ровной дороге, обсаженной деревьями, и повсюду его ждёт радушный приём. Сановники Гулистана узнают его и обращаются к нему с превеликим почтением. Он танцует на балах, и весь двор восхищается его обширными и разнообразными познаниями; он выказывает острый ум и тонкий вкус, красноречиво рассказывает о своих путешествиях и жизнь ведёт радостную, учит стихи гулистанских поэтов, охотится, дамы ласкают его и превозносят, и он чувствует себя счастливейшим человеком на земле, пока скрипучий голос старухи-матери не принуждает его покинуть постель.

– Вставай, бездельник, – говорит она, – пора прополоть коноплю.

Он вскакивает, накидывает на плечи свои лохмотья и, забыв о том, что он сын короля, снова становится простым коноплянщиком.

Так он дожил до двадцати двух лет, и это странное существование, никогда не менявшееся, привело к тому, что он принял за свою настоящую жизнь ту, что начиналась вечером после пропитанного слезами поцелуя матери, а свою дневную и полную тягот жизнь стал воспринимать как страшный сон, как плату за свои наслаждения и счастье.

Однако в конце концов он понял, что заблуждается. Вот как это случилось.

В один прекрасный день, очутившись в столице королевства Матакен, куда он спустился с гор, чтобы продать пряжу старой Тонкопряхи, которой к тому времени пошёл уже восемьдесят первый год и которая каким-то чудом за последнюю неделю спряла два фунта тонкой пряжи для кружев, чтобы на Рождество отведать мяса монала с пюре из ласточкиных гнёзд, Фаустен задумал не возвращаться сразу домой, а посмотреть законченный Конфетьером Двадцать Четвёртым королевский дворец, о котором говорили как об одном из семи чудес света. Но у ворот стоял на страже королевский гвардеец, который сказал Фаустену, что во дворец входить в рваной и грязной одежде запрещено. Бедный юноша, взглянув на себя, признал, что одежда у него в самом деле далеко не чистая. Тогда он присел на каменную тумбу у королевского мебельного хранилища, находившегося напротив одного из фасадов дворца. По воле случая инфанта Помадка, чьи покои находились как раз в этой части дворца, шла на урок танцев и попутно выглянула из окна на улицу, где и увидела сидящего на тумбе Фаустена. Фаустен со своей стороны тоже её заметил и тут же безумно в неё влюбился. Он спросил господина, читавшего афиши, не знает ли он, кто эта девушка, чьё милое личико виднеется за окном дворца, и этот господин, а он был не кто иной, как пэр Матакена, сообщил юноше, что это сама инфанта, донна Помадка, что иностранные государи шлют одно посольство за другим, дабы испросить её руки, ибо она славится по всему свету не только своей красотою, но и образованностью, любезностью и воспитанием. Фаустен вежливо поблагодарил матакенского пэра, который был к тому же канцлером королевства.

– Милостивый государь, – сказал он, – не имею чести быть с вами знакомым, но принцесса создана для меня!

– Не сомневаюсь, – отвечал граф Большеплут, – но вы даже думать о ней не можете, пока не отмоетесь…

«Он прав», – подумал Фаустен.

Когда донна Помадка возвращалась к себе после урока танцев, она обнаружила, что Фаустен по-прежнему сидит на тумбе, а поскольку она была доброй принцессой, то послала ему сто матакенских грошей и каравай весом в семь фунтов. Фаустен поблагодарил её только взглядом, и с этого мгновенья ни он, ни она уже не сомневались, что через месяц они поженятся назло всем законным наследникам Англии, Франции, Италии, Германии, России, Баварии, Саксен-Готы, Саксен-Кобурга, Саксен-Саксонии и прочих государств, которые делали самые выгодные предложения его Высокогорному и Смелейшему Величеству Конфетьеру Двадцать Четвёртому по прозванию Вольный Каменщик.

Эта встреча Фаустена и донны Помадки произошла спустя три месяца после отъезда Её Королевского Высочества принцессы Безызъяны во Францию, где ей надлежало отобрать драгоценности для короны. К тому времени тревоги короля дошли до крайности.

Вернувшись к своей старой матери Тонкопряхе, Фаустен, снова и снова вспоминая прекрасную донну Помадку, испытывал неведомое блаженство и столь сильное, столь настоящее удовольствие, что ему стало ясно: это не сон. Он даже забыл про своё опоздание и про то, что ждёт его дома. Едва он ступил за порог, как мать обрушилась на него со страшной бранью: даже носорог и тот попятился бы, увидев два её грозных зуба. Фаустен застыл от ужаса и потупился, он не мог смотреть на мать, когда она кричала.

Она схватила своё рябиновое веретено, подняла его и сказала:

– На колени!

– Вы убьёте меня? – спросил Фаустен, упав перед ней на колени. – Меня, который никогда вам не перечил, всегда был послушным сыном, безропотно шёл туда, куда вы приказывали, и никогда не говорил вам о своих страданиях…

– Я всё знаю, – прорычала она, – к чему вспоминать, неужели ты думаешь, я забуду, что ты наделал…