Оноре Бальзак – Об Екатерине Медичи (страница 48)

– Но Кристоф ведь не отрекался от нашей веры! – воскликнула Бабетта. – А его настоящие религиозные убеждения – это его личное дело.

– Принц Конде вел бы себя, вероятно, немного пообходительнее с советником парижского парламента, – сказал Лекамю.

– Советником, отец! Да возможно ли это?

– Да, если только ты не станешь препятствовать тому, что я хочу для тебя сделать. Мой кум Лаллье дает двести тысяч экю, если и я дам столько же на покупку хорошего дворянского поместья при условии, что оно будет переходить по наследству от отца к сыну. И это поместье мы тебе дадим в качестве свадебного подарка.

– А я еще кое-что добавлю, чтобы ты мог купить себе дом в Париже, – сказал Лаллье.

– Так что же, Кристоф? – спросила Бабетта.

– Вы ведь все это решили без королевы, – ответил молодой адвокат.

Через несколько дней после этого довольно горького разочарования один из учеников вручил Кристофу лаконическую записку:

«Шодье хочет видеть своего духовного сына!»

– Пусть войдет! – воскликнул Кристоф.

– О мой великомученик! – сказал проповедник, обнимая нашего адвоката. – Ну, как ты, поправился?

– Да, милостью Паре.

– Милостью господа бога, который дал тебе силы перенести пытку! Но я не верю своим ушам! Мне сказали, что ты согласился стать адвокатом, что ты дал присягу, что ты признал эту блудницу, католическую апостольскую церковь и папу?..

– Этого захотел мой отец,

– Да, но разве мы не должны оставлять наших отцов, наших детей, наших жен, всех на свете, во имя святого дела кальвинизма, вынести все страдания… Ах, Кристоф, Кальвин, великий Кальвин, вся наша партия, весь мир, будущие поколения – все рассчитывают на твою храбрость и на величие твоей души. Нам нужна твоя жизнь.

Душа человека такова, что тот, кто наиболее предан своей идее, отдавая ей жизнь, в минуты страшнейшей опасности бывает полон самых несбыточных надежд. Когда на реке под Мостом Менял принц, солдат и проповедник попросили Кристофа отвезти Екатерине послание, юноша, хоть он отлично знал, что рискует жизнью, понадеялся на судьбу и смело ринулся туда, где две страшные партии: Екатерины и Гизов – чуть не раздавили его в своих тисках. Во время пытки он еще продолжал говорить себе: «Я все выдержу, это ведь только боль!»

Но теперь, когда от него, еще совершенно слабого и больного, едва оправившегося от пытки и особенно остро полюбившего жизнь, после того, как он так близко видел смерть, прямо потребовали: «Умри! – он уже не верил никаким иллюзиям. Кристоф спокойно ответил:

– Что от меня требуется?

– Храбро выстрелить из пистолета, как Стюарт стрелял в Минара.

– В кого?

– В герцога Гиза.

– Значит, убийство?

– Месть! Разве ты забыл, как в Амбуазе казнили сотню дворян, всех на одном эшафоте? Юный д’Обинье, совсем еще мальчик, увидав эту бойню, сказал: «Они погубили всю Францию».

– Надо сносить все удары, но не отвечать на них, так учит нас Евангелие, – возразил Кристоф. – Для чего же нам Реформация, если мы собираемся сами поступать как каюлики?

– Ах, Кристоф, они из тебя сделали адвоката, ты теперь стал рассуждать! – сказал Шодье.

– Нет, друг мой, – ответил ему юноша. – Но принцы – люди неблагодарные, и вы сами, и все ваши сторонники будете игрушками в руках у Бурбонов.

– Знай, Кристоф, что, если бы ты услышал Кальвина, ты бы понял, что они нам послушны. Бурбоны – всего-навсего перчатки, а руки – это мы.

– Читайте, – сказал Кристоф, протягивая проповеднику ответ Пибрака.

– Дитя мое, ты стал честолюбцем, ты уже не согласен отдать жизнь за дело веры… Как мне тебя жаль!

Сказав эти красивые слова, Шодье ушел.

Через несколько дней после этого семьи Лекамю и Лаллье собрались по случаю помолвки Бабетта и Кристофа в той же мрачной комнате. Кристоф уже встал с постели, он был даже в состоянии подниматься наверх и начинал отвыкать от костылей.

Было девять часов вечера, и все ждали Амбруаза Паре. За столом, на котором лежали договоры, сидел нотариус. Лекамю продавал дом и лавку своему старшему приказчику, который сразу же платил ему сорок тысяч ливров; чтобы рассчитаться также и за товар, тот закладывал дом и таким образом мог внести двадцать тысяч ливров наличными.

Лекамю приобретал великолепный каменный дом, построенный Филибером Делормом, на улице Сен-Пьер-о-Беф и отдавал его сыну в качестве свадебного подарка. Помимо этого, синдик и Лаллье давали ему из своих денег по двести пятьдесят тысяч ливров на приобретение прекрасного дворянского поместья в Пикардии, за которое с него просили пятьсот тысяч ливров. Это поместье входило в состав королевских ленных владений, и для покупки его надо было не только уплатить значительную пошлину и налог, но также иметь на руках грамоту короля. Таким образом, бракосочетание приходилось отложить до получения этой королевской милости. Несмотря на то что парижским горожанам было даровано право покупать дворянские поместья, тайный совет установил некоторые ограничения там, где дело касалось земель, входивших в состав ленных владений короля, а поместье, в течение десяти лет привлекавшее Лекамю, являлось именно одним из таких исключений. Амбруаз взялся принести королевскую грамоту в тот же вечер. Старик Лекамю ходил взад и вперед, снедаемый нетерпением, которое показывало, насколько он был тщеславен. Наконец появился Амбруаз.

– Вот что, дружище, – сказал хирург, озабоченно озирая столы, – посмотрим, как у тебя столы накрыты. Ну, ничего. Только знаешь, свечи зажги восковые. Да поторапливайся! А посуду приготовь самую лучшую.

– Что все это значит? – спросил кюре церкви Сен-Пьер-о-Беф.

– К вам на ужин сегодня пожалует королева-мать вместе с молодым королем, – ответил первый хирург. – Королева и король ждут к себе старого советника, чья должность покупается для Кристофа, и господина де Ту, который заключал эту сделку. Только смотрите, не подавайте виду, что вас об этом предупредили. Я еле-еле выбрался из Лувра.

В одно мгновение в доме все было поднято на ноги. Мать Кристофа и Бабетта бегали туда и сюда и отчаянно суетились, как бывает с застигнутыми врасплох хозяйками. Несмотря на замешательство, которое это сообщение внесло в оба семейства, все приготовления были сделаны с молниеносной быстротой. Кристоф, оторопевший от подобной милости, ошеломленный и смущенный, не мог вымолвить ни слова и смотрел на все как-то безучастно.

– Подумать только, королева с королем у нас в доме! – говорила старуха-мать.

– Королева! – повторяла Бабетта. – Как мне себя с ней держать, о чем говорить?

За какой-нибудь час прежней комнаты было не узнать. Все было убрано, и стол блестел. В это время на улице послышался топот лошадей. Увидав всадников с зажженными факелами, жители всего квартала повысовывались из окон. Всадники промчались мгновенно. Под навесом остались только королева-мать с сыном, королем Карлом IX, Карло Гонди, назначенный гардеробмейстером и наставником короля, г-н де Ту, старый советник, государственный секретарь Пинар и двое пажей.

– Добрые люди, – сказала королева, входя в дом. – Король, мой сын, и я, мы приехали сюда подписать брачный контракт сына нашего меховщика. Но это при условии, что он останется католиком. Надо быть католиком, чтобы стать членом парламента; надо быть католиком, чтобы купить себе поместье, которое является ленным владением; надо быть католиком, чтобы сидеть за одним столом с королем. Не правда ли, Пинар?

Государственный секретарь вошел вслед за ними и вынул указы.

– Если окажется, что здесь собрались не только католики, – сказал юный король, – то Пинар бросит все эти бумаги в огонь. Но мы ведь все здесь католики, не правда ли? – добавил он, не без гордости поглядывая на всех собравшихся.

– Да, ваше величество, – сказал Кристоф Лекамю, хоть и с трудом, но все же преклоняя колено и целуя руку, которую ему протянул молодой король.

Королева Екатерина, которая также протянула Кристофу руку, вдруг сделала ему знак подняться и, отведя его в угол комнаты, сказала:

– Смотри только, мой мальчик, не хитри с нами, мы ведь с тобой откровенны!

– Я обещаю вам, ваше величество, – ответил он, тронутый щедрой наградой и той честью, которую теперь оказывала ему эта королева, умеющая ценить услуги.

– Итак, господин Лекамю, король, мой сын, и я, мы разрешаем вам вступить в исполнение обязанностей нашего доброго Гроле, советника парламента, который здесь присутствует, – сказала королева. – Я надеюсь, что вы будете исправно нести службу под началом первого президента.

Де Ту выступил вперед и заявил:

– Ваше величество, я за него отвечаю.

– Тогда, нотариусы, приступите к делу.

– Раз король, наш господин, оказывает нам такую милость, подписывая брачный договор моей дочери, – воскликнул Лаллье, – я оплачиваю сполна всю стоимость поместья!

– Дамы могут садиться, – любезно разрешил король. – В виде свадебного подарка невесте я, с соизволения моей матери, отказываюсь от моих прав на лен.

Старик Лекамю и Лаллье бросились на колени и поцеловали королю руку.

– Подумайте, ваше величество, сколько денег у этих горожан! – шепнул Гонди на ухо королю.

Молодой король расхохотался.

– Раз ваши величества сейчас в хорошем расположении духа, – сказал старый Лекамю, – может быть, они позволят мне представить им моего преемника и вручат ему королевский указ о назначении меховщиком королевских домов?