Оноре Бальзак – Мелкие неприятности супружеской жизни (страница 93)

Каролина улыбнулась.

– Вердикт вашего поклонника превращает эту крупную неприятность, как и в вашем случае, в совсем мелкую.

– Мелкую! – вскричала она. – А докучная необходимость кокетничать с господином де Люстраком, который вдобавок сделался теперь моим врагом! Полноте! Женщины зачастую платят очень высокую цену за букеты, которые им дарят, и заботы, которыми их окружают. Господин де Люстрак сказал обо мне господину де Бургарелю[668]: «Не советую тебе волочиться за этой женщиной, она обходится слишком дорого…»

Без дела

Вы спрашиваете, дорогая маменька, счастлива ли я с мужем? Конечно, господин де Фиштаминель не был мужчиной моей мечты. Я, вы прекрасно это знаете, подчинилась вашей воле. Богатство – слишком весомый аргумент, и я не могла к нему не прислушаться. Не унижаться до брака с мещанином, выйти за господина графа де Фиштаминеля, имеющего тридцать тысяч годового дохода, и остаться жить в Париже – с помощью этих доводов вам было нетрудно убедить вашу бедную дочь. Вдобавок господин де Фиштаминель в свои тридцать шесть лет неплохо сохранился; он получил награду на поле битвы из рук Наполеона, дослужился до полковника[670], и если бы не эпоха Реставрации, когда его уволили с половинным жалованьем, стал бы генералом: все это смягчающие обстоятельства.

Многие женщины находят, что я вышла замуж очень удачно, и я согласна, что все признаки счастья в нашем браке налицо… для света. Но ведь если бы вы знали заранее о возвращении дядюшки де Сирюса и о его намерении оставить мне свое состояние, вы бы позволили мне выбрать мужа самостоятельно, правда?

Я не могу сказать о господине де Фиштаминеле ничего плохого; он не игрок, не волокита, не любит вина и не имеет никаких разорительных страстей; он, как вы и говорили, может похвастать тем отсутствием недостатков, какое делает мужа сносным; в чем же дело? Вот в чем, милая маменька: он ничем не занят. Мы проводим вместе целые дни с утра до вечера!.. Поверите ли, что только ночью, когда мы ближе всего друг к другу, я могу от него отдохнуть. Меня спасает его сон, моя свобода наступает, после того как он засыпает. Право, он доведет меня до болезни. Я никогда не остаюсь одна. Добро бы еще господин де Фиштаминель был ревнив. Тогда можно было бы бороться, ломать комедию; но каким образом ядовитый цветок ревности сумел бы пустить корни в душе моего супруга? Ведь со дня нашей свадьбы он ни на минуту со мной не расстался. Он без зазрения совести укладывается на диван и проводит там часы напролет.

Два каторжника, скованных одной цепью, не скучают, они обдумывают свой побег; но у нас с мужем нет ни единой темы для беседы, мы уже давно все обсудили. В конце концов недавно он дошел до того, что заговорил о политике. Но затем политические темы тоже исчерпались, поскольку, на мою беду, Наполеон скончался на Святой Елене.

Господин де Фиштаминель ненавидит чтение. Стоит ему завидеть меня с книгой в руках, как он принимается спрашивать каждые пять минут: «Нина, красавица моя, ты уже дочитала?»

Я надеялась убедить этого невинного палача, что ему следует каждый день кататься верхом, и приводила довод, неопровержимый для всех сорокалетних мужчин: пользу для здоровья! Но он ответил, что провел в седле двенадцать лет и нуждается в покое.

Мой муж, дорогая маменька, – человек, который поглощает всякого, кто оказывается с ним рядом, он пожирает жизненный флюид своего соседа, его скука ненасытна, ему надобно, чтобы гости, приходящие к нам, его забавляли; поэтому после пяти лет совместной жизни мы не видим у себя никого, кроме людей, чьи намерения явно враждебны чести хозяина: они пытаются – впрочем, безуспешно – позабавить его, чтобы заслужить право наводить скуку на его жену.

Господин де Фиштаминель, дорогая маменька, пять-шесть раз в час открывает дверь в мою спальню или любую другую комнату, где я пытаюсь укрыться, и встревоженно вопрошает: «А что ты тут делаешь, моя красавица?» (словцо из времен Империи), не замечая, что этот многократно повторенный вопрос производит на меня то же действие, какое производила на пытаемого пинта воды[671], которую палач вливал ему в глотку.

Другая пытка: мы больше не можем гулять вместе. Прогулка без разговора не имеет интереса, не имеет смысла. Муж мой прогуливается со мной для моциона, как если бы он гулял в одиночестве. Усталость есть, а радости никакой.

Утром, от пробуждения до завтрака, я занята своим туалетом, хозяйственными заботами, и эту часть дня я еще могу переносить, но вот время от завтрака до обеда – это бесплодная равнина, безжизненная пустыня. Праздность моего мужа не дает мне ни минуты покоя, он убивает меня своей бесполезностью, его безделье меня изнуряет. С утра до вечера он смотрит на меня во все глаза, так что мне приходится глаза опускать.

А чего стоят его бесконечные и однообразные вопросы:

– Который час, красавица моя?

– А что ты там делаешь?

– О чем ты задумалась?

– Что ты собираешься делать?

– Куда мы поедем нынче вечером?

– Что нового?

– Какая нынче погода?

– Что-то мне нехорошо и проч.

Все эти вариации одного и того же вопросительного знака, составляющие репертуар Фиштаминеля, сведут меня с ума.

Прибавьте к этим свинцовым стрелам, постоянно летящим в мою сторону, последний штрих, который дорисует вам мое блаженство и позволит понять мою жизнь.

Господин де Фиштаминель, начавший службу подпоручиком в 1799 году, получил лишь то образование, какое дают военная дисциплина и дворянская честь; конечно, он человек сметливый, честный, исполнительный, но чудовищно невежественный, он не знает ровно ничего и яростно сопротивляется любой попытке обучить его чему бы то ни было. О, милая маменька, какой идеальный привратник вышел бы из этого полковника, будь он беден! Отвага его в моих глазах ничего не стоит: он сражался не с русскими, не с австрийцами, не с пруссаками – он сражался со скукой. Бросаясь на врага, капитан Фиштаминель испытывал потребность убежать от самого себя. Он и женился от нечего делать.

Еще одно мелкое неудобство: муж так шпыняет прислугу, что мы переменяем ее каждые полгода.

Я, милая маменька, так страстно хочу остаться порядочной женщиной, что постараюсь по полгода проводить в путешествиях. Зимой я буду ездить вечерами к Итальянцам, в Оперу[672], в свет; но достанет ли нашего состояния на такие траты? Дядюшка де Сирюс собирается в Париж, я буду лелеять его как грядущее наследство.

Если вы знаете средство от моих напастей, сообщите его вашей дочери, в которой любовь к вам так же велика, как досаждающие ей беды, и которая хотела бы называться иначе, чем

Нина де Фиштаминель.

Мы были обязаны изобразить вам эту мелкую неприятность, которая могла быть описана только рукою женщины, и какой женщины! но этого мало: необходимо было познакомить вас с этой женщиной, которую в первой части нашей книги вы видели только в профиль, которая царит в том маленьком кружке, где вращается Каролина, женщиной желанной, женщиной ловкой, очень рано открывшей способ примирять светские обязанности с сердечными привязанностями. Данное письмо позволяет простить ей все грехи.

Нескромности

Женщины бывают

либо целомудренны,

либо тщеславны,

либо просто горды.

Посему всех их может постигнуть мелкая неприятность следующего рода.

Иные мужья так счастливы обзавестись женой, которую получают в свое распоряжение исключительно благодаря законному браку, что боятся оставить публику в заблуждении и спешат пометить свою супругу, подобно тому как продавцы древесины помечают бревна перед сплавом, а беррийские крестьяне – своих баранов. Они на римский манер (columbella-голубка) прилюдно расточают своим женам прозвища, заимствованные из животного царства, и зовут их:

птичка моя,

рыбка моя,

мышка моя,

зайчик мой.

Или, переходя от животного царства к растительному, они называют их:

персик мой,

смоковка моя (только в Провансе),

вишенка моя (только в Эльзасе),

однако – оцените их сдержанность – они никогда не зовут ее «ягодка моя!».

Бывает и хуже:

жёнка,

матушка,

дочка,

хозяюшка,

старуха (когда жена очень молода).

Некоторые дерзают пускать в ход прозвища на грани неприличия, такие как:

киска,

конфетка,

котеночек!

Мы слышали собственными ушами, как один из наших государственных мужей, отличающийся поразительным уродством, именовал свою жену мамочкой.

– Лучше бы он дал мне пощечину, – признавалась несчастная своей соседке.

– Бедняжка, как ей не повезло! – обратилась ко мне эта соседка, когда Мамочка удалилась. – Когда она выезжает в свет с мужем, она все время как на иголках и старается держаться от него подальше. Ведь однажды при всех он обнял ее за шею: «Ну, пойдем, пышка моя!»

Говорят, что знаменитое отравление мужа мышьяком имело причиной постоянные нескромности, которым этот муж подвергал в свете свою жену, завоеванную в полном согласии с Гражданским кодексом[673]. Муж этот легонько похлопывал ее по плечу, влеплял ей смачные поцелуи, позорил ее публичным выражением нежностей, сдобренных теми грубыми и пошлыми словечками, секрет которых знают только французские дикари, обитающие в далеких деревнях и пока еще очень мало изученные, несмотря на все усилия естествоиспытателей-романистов.

Говорят также, что умные судьи по достоинству оценили это оскорбительное поведение и, сочтя его смягчающим обстоятельством, вынесли подсудимой менее строгий приговор.