Оноре Бальзак – Мелкие неприятности супружеской жизни (страница 101)

– Если то, о чем ты меня просишь, возможно, я готов…

– Ну вот… началось… я уже слышу речи мужа… если…

– Да в чем дело?

– Я бы хотела выучиться ездить верхом.

– Но, Каролина, это же невозможно!

Каролина смотрит в окно и пытается выжать из себя слезу.

– Послушай, – продолжает Адольф, – разве я могу позволить тебе ездить в манеж одной? Разве я могу сопровождать тебя сейчас, когда на меня свалилось столько дел? Да что с тобой? По-моему, я привожу тебе доводы неопровержимые.

Адольф понимает, что придется нанять конюшню, купить лошадь, завести грума и пони для него; одним словом, он предвидит от львицыной прихоти много докуки.

Мало кто из мужчин, которые преподносят женщине доводы вместо того, чтобы преподнести то, чего ей хочется, дерзают спуститься вглубь малой бездны, именуемой сердцем, и оценить мощь бури, которая поднимается там в одно мгновение.

– Доводы! Да если вам нужны доводы, вот они, – восклицает Каролина. – Я ваша жена; а вы и думать забыли мне угождать. И потом, насчет расходов… Тут вы, друг мой, сильно заблуждаетесь.

У женщин столько же способов произносить эти два слова: «друг мой», сколько у итальянцев способов говорить amico; я лично насчитал их двадцать девять, и это лишь те, которые выражают разные оттенки ненависти.

– Вот смотри, – продолжает Каролина. – Я заболею, и вы заплатите аптекарю и врачу ровно столько, сколько отдали бы за лошадь. Я буду сидеть дома в четырех стенах – но вам же только этого и надобно. Я так и думала. Я попросила у вас разрешения, совершенно не сомневаясь в отказе: мне просто было интересно узнать, что именно вы придумаете в свое оправдание.

– Но… Каролина.

– Невозможно отпустить меня в манеж одну! – продолжает она, не обращая внимания на его слова. – Разве это причина? Разве я не могу ездить туда с госпожой де Фиштаминель? Госпожа де Фиштаминель сейчас как раз учится ездить верхом, и не думаю, чтобы господин де Фиштаминель ее сопровождал.

– Но… Каролина.

– Я в восторге от вашей предупредительности, право, вы слишком сильно обо мне заботитесь. Господин де Фиштаминель доверяет своей жене гораздо больше. Он-то с ней в манеж не ездит. Быть может, именно из-за его доверчивости вы и не отпускаете меня в манеж, ведь я могу там увидеть, как вы сами объезжаете Фиштаминельшу.

Адольф пытается скрыть тоску, которую навевает на него этот поток слов, начавшийся на полпути от дома и до сих пор не впавший ни в какое море.

Дома Каролина продолжает свои рассуждения:

– Ты сам видишь, что если бы доводы могли возвратить мне здоровье и помешать мечтать об упражнениях, предписанных самой природой, я бы привела их без всякого труда, потому что все доводы мне хорошо известны и я их привела сама себе еще прежде, чем заговорила с тобой.

Сие, сударыни, может с тем большими основаниями быть названо прологом супружеской драмы, что произносится c чувством, сопровождается жестами, украшается взглядами и прочими виньетками, коими вы иллюстрируете сии шедевры.

Каролина, лишь только ей удается посеять в сердце Адольфа боязнь сцены с бесконечными притязаниями, ощущает с левой стороны еще более сильную ненависть к его правлению[712].

Супруга дуется, и дуется так свирепо, что Адольф не может не обращать на это внимания, иначе ему грозит опасность минотавризации, ибо, примите это к сведению, между двумя существами, сочетавшимися узами брака в мэрии или хотя бы в Гретна-Грин[713], все кончено, если один из них не замечает, что другой дуется и обижается.

Скрытая обида есть смертельный яд.

Именно ради того, чтобы избегнуть этого самоубийства любви и не будить обиду, изобретательная Франция выдумала будуары. В современных жилищах нет места Вергилиевым ивам, под сенью которых могли бы укрыться наши дамы[714]. Сначала эту роль играли молельни, затем им на смену пришли будуары.

Сия супружеская драма состоит из трех действий. Сначала идет пролог: он уже сыгран. Затем следует действие под названием «Ложное кокетство»: это одно из тех представлений, которое француженки разыгрывают с наибольшим успехом.

Адольф раздевается, расхаживая по спальне; а ведь, раздеваясь, мужчина делается совершенно беззащитен.

Уверен, всякому мужчине, достигшему сорока лет, покажется чрезвычайно справедливой следующая аксиома:

Мысли мужчины, снявшего подтяжки и сапоги, не похожи на мысли того, кто не освободился от этих двух тиранов, властвующих над нашим умом.

Заметьте, что эта аксиома верна только по отношению к супружеской жизни. Она принадлежит к числу тех, которые моралисты называют теоремой относительной.

Каролина, точно жокей на скаковом кругу, поджидает момента, когда сможет обогнать соперника. Она готова на все, лишь бы стать для Адольфа совершенно неотразимой.

Женщины умеют придавать своему лицу целомудренное выражение, балансировать и вольтижировать, притворяться испуганными голу´бками и выпевать слова тем особенным тоном, каким Изабелла в четвертом акте «Роберта-дьявола» поет: «Сжалься ты над собою! сжалься ты надо мной!»[715] и какой позволяет им творить чудеса, недоступные ни одному берейтору. Дьявол, как водится, не может устоять. Что же тут удивительного? Это вечная история, великая католическая мистерия о поверженном змее и освобожденной женщине, которая, если верить фурьеристам, представляет собой великую общественную силу[716]. В этом-то и заключается главное отличие восточной рабыни от западной супруги.

Второй акт заканчивается на брачном ложе восклицаниями сугубо мирного характера. Адольф, точь-в-точь как дети при виде пирожного, обещает Каролине исполнить все, чего она только пожелает.

(При поднятии занавеса сцена изображает спальню в величайшем беспорядке. Адольф, уже облаченный в халат, крадется к двери и выходит на цыпочках, стараясь не разбудить Каролину, спящую крепчайшим сном.)

Каролина, вне себя от счастья, поднимается, исследует свое отражение в зеркале и отдает распоряжения насчет завтрака.

Час спустя, когда она уже совершенно готова, ей сообщают, что завтрак подан.

– Скажите хозяину!

– Сударыня, хозяин в малой гостиной.

– Какой ты миленький-умненький-славненький! – хвалит она Адольфа, сюсюкая, словно говорит с ребенком или вновь наслаждается прелестями медового месяца.

– А в чем дело?

– Как же! ты ведь разрешил твоей Лилинке кататься на лошадке…

Во время медового месяца некоторые совсем юные супруги говорят на тех языках, о которых писал еще Аристотель (см. его «Педагогику»). Они сюсюкают, гугукают, лялякают, как матери и кормилицы, когда обращаются к малым детям. Именно по этой причине, как доказано и признано в толстенных фолиантах немецких ученых, кабиры, творцы греческой мифологии[717], изображали Амура, бога любви, в виде малого дитяти. Есть, впрочем, для этого и другие причины, известные женщинам, и главная из них заключается в том, что мужская любовь всегда мала.

– Кто тебе это сказал, красавица моя? твой ночной чепчик?

– Что?..

Каролина застывает на месте; глаза у нее округляются от изумления. Мысленно она бьется в падучей, но не произносит ни слова и только смотрит на Адольфа.

Сатанинский огонь, горящий в ее глазах, вынуждает Адольфа ретироваться в столовую; он уже начинает подумывать о том, что неплохо бы отправить Каролину на учебу в манеж, а берейтору приказать обращаться с ученицей как можно более сурово, чтобы навсегда отбить у нее охоту к верховой езде.

Нет ничего более страшного, чем актриса, которая рассчитывала на успех, но провалилась.

На театральном жаргоне проваливаться – это значит выступать перед пустым залом или не снискать ни единого рукоплескания, это значит потратить много труда совершенно безрезультатно, это значит потерпеть самое полное поражение.

Эта мелкая (совсем мелкая) неприятность повторяется в семейной жизни на тысячу разных ладов, когда медовый месяц уже позади, а собственного состояния у женщины нет.

Как ни претит автору вставлять анекдоты в сочинение сугубо афористическое, которое – по крайней мере из уважения к теме – должно состоять из наблюдений более или менее тонких и чрезвычайно деликатных, он, однако, полагает необходимым украсить эту страницу рассказом, услышанным от одного из лучших наших врачей.

В рассказе этом содержится правило поведения, которое должны принять к сведению парижские доктора.

Один муж находился в положении нашего Адольфа. Его Каролина, провалившись в первый раз, непременно хотела одержать победу, а этого Каролины добиваются довольно часто! Каролина, о которой идет речь, делала вид, что у нее расстроены нервы (см. «Физиологию брака», размышление XХVI, параграф «О неврозах»). Она уже целых два месяца просыпалась в полдень, проводила дни напролет, распростертая на диване, и пренебрегала всеми парижскими увеселениями.

Никаких театральных представлений… Как можно? Там духота и, главное, свет, свет со всех сторон!.. шум, толчея при входе, при выходе, музыка… все это невыносимо! так чудовищно раздражает нервы!

Никаких поездок за город… Как можно? Она этого хотела, но для такой поездки необходимы (в этом все и дело!) собственный экипаж, собственные лошади… Муж не пожелал купить ей экипаж. А ехать в наемной карете, в фиакре… ее мутит при одной мысли о такой поездке!

Никакого обжорства… у больной от запаха мяса тошнота подступает к горлу!