Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 45)

— Ну, думать будем. Выходи, Добряк, да поведай, как ты с колдуном-то снюхался!

— Чё те поведать? — мрачно ответил Добряк, не сходя с места. — Как от тя колдун чё захочет, я б поглядел, как ты ему откажешь.

— А ежели так, трус ты и ничего более, — сердито сказал Тихомир. — Я супротив его воли идти не боялся! Ты, значит, из трусости своей нас предал, а этот вот...

Поморщившись, он указал на Василия.

— Этот вот домой, к мамке хотел, тоже на всё готовый...

— А на что нам тут богатырь-то? — вклинилась Неждана. — Это наши дела, пришлых не касаются!

— Вы не с того начали, — сказал Василий, поднимаясь. — Вообще-то мы тут не крайних ищем, а думаем, как с колдуном справиться. Нам нужно объединиться. Мудрику нужно помочь.

— Это подменышу-то? — с презрением спросил Тихомир.

— Тятя! — укоризненно воскликнула Марьяша.

Народ загудел, повскакали с места, размахивая руками. Василий пожалел, что не может врезать по котлу, но тут Марьяша, выхватив колотушку из отцовских рук, сама застучала — только звон пошёл. Теперь Василий пожалел, что не может прикрыть уши.

Голосов после этого стало меньше, и легче было разобрать отдельное:

— На что нам подменышу-то помогать?

— Это и дело не наше...

— Подменыш-то тут каким боком?

Мудрик заморгал, посмотрел как-то беззащитно, как всегда, в сторону, влево, сжался и что-то тихо сказал бабке Ярогневе на ухо. Может, упрашивал уйти. Она, держа его за руку, возражала, качая головой.

— Подождите! — воскликнул Василий. — Да умолкните хоть на минуту, а? Послушайте, если он подменыш, так он в мой дом не пройдёт, да?

— Ась, чего не пройдёт? — непонимающе спросил старый полевик. — Али ты в мышиной норе живёшь?

— Да он лезвий навтыкал, — объяснила Неждана.

Народ возмутился. Обсуждение грозило уйти в ту сторону, почему это Василий навтыкал лезвий и за кого он их тут всех принимает, но Марьяша их перекричала:

— Испытаем, подменыш он али нет! Айда!

— Айда! — радостно согласились деревенские.

Этот нехитрый народ легко было увлечь действием, особенно тем, которое не требует усилий. Они весело сопроводили Мудрика к дому Василия, проверили, что он может войти без труда, безуспешно попробовали сами, смеясь и толкая друг друга, и только потом задались вопросом, зачем это нужно.

— Он настоящий царевич, вот что, — сказал Василий.

Мудрик стоял посреди его дома и моргал, втянув голову в плечи. Видно было, он напуган шумом и тем, что его вели и толкали. Может, и не понял до конца, что происходит.

— Да какой там царевич! — возразил Тихомир. — Видал я царевича, когда тот народился. Всё одно подменыш, ежели не дитя нечистой силы, так людского урода подсунули.

— Не подменыш он вовсе, а проклят, — строго сказала Ярогнева. — И, видно, Казимир в том виновен.

— Да неужто, — пробормотал староста, меняясь в лице.

Подойдя к Мудрику, он взял его за плечи, покрутил, рассмотрел, как в первый раз, и протянул с сомнением:

— Ну-у, не ведаю... А он на отца-то, на мать не должен походить хоть чуть, хотя и проклятый? Рада моя всё верила, что с ним неладно, а я говорил ей не лезть... Да... Говорил, что ежели родные мать да отец сказали, что сын им такой не надобен, да отреклись от него, на то их воля, а влезешь в это, ещё виновен останешься. Вот будто своих бед мало...

Из светлых глаз Мудрика поползли слёзы. Он попытался их удержать, поджал губы, и всё-таки заплакал, как маленький, закрыв лицо ладонями и вздрагивая всем своим нескладным телом. Ярогнева обняла его, оттолкнув Тихомира, и указала тому на дверь.

— Ступай прочь! — гневно сказала она. — Нешто, думаешь, у него ни сердца, ни разума? Да он два десятка лет просидел взаперти, мать, отца у оконца выглядывал, одна только радость в жизни и была, ежели их увидит, а ты говоришь такое!

Тихомир, смутившись, вышел. Ушёл и Василий, прикрыв за собой дверь. Всё равно слышно было, как Мудрик, всхлипывая, спрашивает, правда ли батюшка и матушка его не любят, а бабка отвечает, что любят, конечно, а дядька Тихомир ошибся, откуда ему знать.

Марьяша стояла, заламывая пальцы, и сама была готова заплакать. Примолкли и остальные.

— Ежели Казимир виноват, то всё один к одному и сходится, — вполголоса сказал староста и со смущённым лицом почесал в затылке. — Оставил Бориса без наследника, выждал положенный срок, когда тот задумываться начал, на кого царство оставить. Царевича отослал подале, да царство отнимет, а с проклятием его уж никто не свяжет, лет-то сколько прошло... Ежели бабка сама-то не лжёт.

— Ну, знаешь, я ей верю, — сказал Василий. — Только это не всё, Казимиру ещё что-то нужно. Не зря же он этот нож хотел вернуть, ещё и говорил, до дня Купалы.

— Может, ножом тем проклятие снять-то надобно? — предположил Тихомир. — И, скажем, срок имеется. Не успеешь в срок, Велимудр навеки таким вот останется...

Все зашумели, начали строить догадки, но разом примолкли, когда открылась дверь. Бабка вывела Мудрика, обнимая за плечи. Он ещё всхлипывал, шмыгая носом.

— Вот что, — сказала Марьяша. — Мы как жили? Каждый допрежь токмо о себе думал. Вроде и трудились над заповедным местом, а каждый сам для себя. Ты, Вася, этим путём хотел домой вернуться. Ты, тятя, думал с царём помириться, дружбу вернуть. Ты, дядька Добряк, тоже что-то затеял. А ты, бабушка Ярогнева, молчала о том, что ведаешь.

Она повернулась к Горыне.

— И ты, богатырь заезжий, что-то ищешь и нам не говоришь. Давайте-ка все друг другу откроемся, вместе завсегда легче.

— Да что ты, девка... — начал Добряк, но Василий, перебив его, закричал:

— Поддерживаю! Всё правильно она говорит. Чтобы сложилась общая картина, каждый должен рассказать, что знает.

Все согласились, особенно те, кто ничего не знал, но хотел послушать.

Они вернулись на площадь, опять расселись. Слово хотел взять Хохлик, ему не терпелось рассказать, что бабка — ведьма. Но ему сказали, что знают и так, ещё бы не знать, ежели давеча отыскала она их в облике птицы чёрной. Один только Мудрик опять удивился.

Первым хотели вызвать богатыря. Тот смотрел хмуро, отмалчивался. По всему было видно, делиться не хотел.

— Ну, тогда я скажу, — вздохнул Добряк. — Ты вот, парень, гадать пытался, кто я таков да как жил-поживал, однако ж не угадал. Ладно я жил, тут недалечко, в Нижних Пеструшках. Жёнка у меня осталась там, Баженка, да Умила, дочь любимая. Казимир сказал, их не тронет, покуда делаю я, как он велит, а велел он за Тихомиром приглядывать. Ну, чё приглядывать, ежели ему окромя медовухи ничё боле в жизни не надобно...

Тут староста попытался возразить, но, в общем, не нашёл аргументов. А Добряк продолжил, что в заповеднике надежду увидал: может, царь бы явился поглядеть, а ему бы с ним хоть словом перемолвиться, об угрозах колдуна поведать, заступы просить. Вот и докладывал Казимиру, что у Василия, мол, ничего не выходит, никто его не слушает, да и дела тот своего не знает.

— Токмо змею этому чёрному, окаянному, нож был ещё надобен, — докончил Добряк, опустив глаза. — Под конец он и вовсе взъелся, сказал, до Купалы мне сроку, и ежели не управлюсь, так ни жены, ни дочки мне боле не видать. Я уж и жить не хотел-то, думал, он их тогда не тронет, а тут нож сам в руки пошёл. Куколку я дочкину разглядывал, а Хохлик подумал, то колдунская кукла, да всё мне и выболтал. Как устоять-то было?

— Что ж ты, дурень, не сказал! — с досадой воскликнула бабка Ярогнева. — Я-то думала, ты с ним заодно. Вместе, глядишь, и сумели бы выпытать, на что ему нож-то надобен, что в нём за сила!

— Да скажешь тут, ежели и сам про тебя такое слыхал, что ажно икота от страху делалась да брюхо расслабляло!

Бабка посмотрела на него, прищурившись, и, покачав головой, попросила Хохлика о помощи: пусть, мол, покажет Мудрику, какую здесь красоту навели, да к дядьке Молчану в гости сводит. Тот охотно согласился, а бабка, убрав их таким образом с поля, рассказала, как пришла наниматься нянькой. Только о Раде ни словом не упомянула, и Василий о том говорить не стал. Вроде и собирались ничего не скрывать, но не его это тайна, и лучше не лезть.

— Да, — вздохнув, сказал Тихомир, — верно ты сделала, что молчала. Борис-то да Всеслава и вовсе никого не слышали, даже и Раде моей не поверили. Погнали бы тебя, да и всё, а так хоть добрая душа рядом с царевичем была.

Тут решил высказаться и Горыня. Вышел к навесу, где стоял котёл, дождался, пока взгляды обратятся к нему, и хмуро сказал:

— Ты, дядька Тихомир, помнить должен, как в южных землях у князей-братьев свара вышла. Вадим к вам приезжал, так отец мой его отцу служил, князю старому. Трое их было, побратимов: Пересвет, Стоум да Зорко.

— Как же, слыхал, — обрадовался староста. — Жалко, знаться не довелось. Ты которого сын?

— Пересвет мне батюшка.

— Добрый был богатырь, — кивнул Тихомир. — Токмо слыхал я, давно он сгинул, а отчего, никто и не ведает.

— Я ведаю, — ещё мрачнее сказал Горыня.

Он стоял, расставив ноги, и правда горой возвышаясь над всеми. Если пошёл в отца, то отец его был силён.

— Долго всё было ладно в наших землях, — продолжил Горыня. — Старый князь меж сыновьями земли разделил, да тут хвори его одолели, и он, жизнь свою продлить желая, колдуна отыскал. Явился к нему старик дикий, волосом заросший. Хвори-то он исцелил, да разум у старого князя будто отнял, волю забрал, его десницею стал. Он же сыновей его и перессорил. Батюшке моему да его побратимам у князя веры не стало, всех колдун отвадил, а чем кончилось, то вам ведомо: битвою, где из братьев один Вадим остался. Старый князь будто в себя пришёл, опомнился, с сыном примирился, да вскорости и помер, а с колдуном тем неладно вышло.