Олли Бонс – Рекламщик в ссылке для нечисти (страница 25)

Скоро глаза привыкли и оказалось, что ночь удивительно светлая. Из темноты проступили балки с подвязанными к ним пучками трав, стала видна единственная длинная полка, почти совсем пустая. Засветились щели в ставнях и над дверью. Василий зевал, чувствуя, как подступает дремота, и слушал, как неподалёку сонно возятся гуси — один загоготал коротко и смолк, — и ветер шумит, раскачивая ветви, и листья шепчут...

Одинокая ветка клонится, клонится, отбрасывая тень, заглядывает в дыру на крыше, и тень ползёт, ползёт по стене...

Василий дёрнулся, распахнул глаза. Тень жила сама по себе, ползла змеёй, тянула к нему длинные костлявые пальцы. Он выхватил нож — нарочно держал рядом, — выставил перед собой и спросил:

— Ты ещё кто? А ну, признавайся, что тебе нужно!

Тень скользнула на пол, встала на ноги, шагнула ближе — не понять, боится ножа или просто играет с добычей, не спешит нападать. Прошелестела:

— Отступис-сь...

— Да, и почему это я должен отступаться? У тебя вообще какие проблемы?

— Лихо накличешь, а сдюжишь ли? — прошипела тень, схватила за плечо когтистыми пальцами, неожиданно плотными, сильными. — Не сдюжишь, слабый, сла-абый, на других беду навлечёшь...

Тут дверь заскрежетала — в неё, перекошенную, кто-то ломился. Створка поддалась, и в дом влетела Марьяша.

— Сгинь, рассыпься! — воскликнула она и, бросившись к тени, ударила её палкой — раз, другой.

Тень зашипела, развернулась уже к ней и отшвырнула к стене одним ударом. Василий вскочил, ткнул ножом — нож прошёл сквозь чёрное тело, как сквозь туман, но тень выгнулась, будто от боли, и закричала страшно, как не кричат живые.

— Вали отсюда! — заорал Василий, опять взмахивая ножом. — Вали, дрянь! Я тебе покажу лихо...

Тень завыла и, метнувшись к стене, уползла по ней тараканом, чёрная, длиннорукая, длинноногая, скользнула в дыру.

— Только ещё сунься! — прокричал ей вслед Василий. — Только сунься! Без тебя решу, что мне делать!

Марьяша ещё сидела на полу, и он поспешно опустился рядом, спросил испуганно:

— Ты в порядке? Эй!.. Ты вообще чего сюда пришла?

Она молчала, только смотрела круглыми глазами, и он, испугавшись уже всерьёз, отбросил нож и затряс её, принялся ощупывать:

— Скажи хоть что-то! Оно тебя задело? Где болит? Да скажи ты хоть слово, блин!..

Тут слова наконец посыпались из неё, как будто он тряс, да и натряс целую кучу.

— Ох, лишенько... Я ж думала, пруток осиновый... Затаилась, ждала, думала, отжену его... Я ж тебе зла не хотела, Васенька, не нарочно я окно открывала! Так уж провинилась... Думала, подкараулю да осиновым прутком, иная нечисть осины боится, а этот осердился токмо... Пастень то был, я прежде его у нас и не видывала...

Она бормотала, едва сдерживая слёзы, и Василий обнял её, притянул к себе.

— Ладно, — сказал он. — Ты как, в порядке вообще? Сильно ударилась?

— Испужалась токмо... Васенька, это из-за меня ведь он тебя душил, я не подумала, да окно и отворила, как же я так... Вина на мне немалая! Думала, теперь помогу... Думала, помогу...

— Ой, да забудь, открыла и открыла. Я тоже хорош, наговорил тебе всякого, а понимал же, что ты не специально. Ты меня, ну, это, прости. Всё, мир? Мы теперь разговариваем?

Марьяша всхлипнула.

— Я сперва решил, ты ему сковородой врезала, — сказал Василий. — Надо было сковородой, это у тебя лучше всего выходит, а ты с какой-то палочкой... Ну, чего ты?

— Страшно мне, — созналась она. — Всякое мы видывали, ко всякому привыкли, а нынче будто разворошили гнездо осиное. Круг ведьмин, пастень этот... Не просто пужают — что-то не так мы сделали.

— Очень даже так, раз всякое зло боится. Не боялись бы, не лезли. А вот знаешь, что ты сделала не так и чего я тебе не прощу?

— Чего? — испуганно спросила Марьяша.

— Пирог мне не принесла, вот что.

— Дурак ты, Вася! — сердито воскликнула она, толкая его в плечо, но вроде хоть отвлеклась от тяжёлых мыслей. Или, может, притворилась.

Василий тоже притворился. Как знать, какая дрянь полезет завтра из всех щелей, и не случится ли что-то подобное, когда они наладят работу заповедника и придут посетители? Хуже и быть не может, и пойми ещё, как защититься, но об этом он подумает сам. Марьяша и так испугалась, хватит с неё. Полезла его спасать, надо же...

— Идём, домой отведу, — сказал он с внезапной нежностью. — Пока отец не заметил, а то в гневе он пострашнее всякой нечисти будет.

Марьяша, вздохнув, согласилась, и они пошли.

Глава 12. Василий собирает команду

— Сидеть! — скомандовал Василий, высовываясь из окна. — А ну, сидеть!

Гришка засопел, переступая задними лапами, взмахнул хвостом, сшибая соседские подсолнухи, и сел.

— Хороший мальчик! — похвалил его Василий и протянул яичницу на лопате.

Рядом взвизгнул Волк. Он тоже выполнил команду и ждал, что его наградят. В углу стояла миска каши, лежала варёная куриная голова, но Волк был уверен, что заслуживает ещё чего-нибудь.

С того дня, как Василий помирился с Марьяшей, всё пошло на лад. И тень больше не совалась, и местные охотнее работали и меньше ворчали...

Ну, может, и не меньше, но у Василия теперь было энтузиазма — хоть отбавляй.

Он попросил Гришку в помощь и узнал, что змей неучёный. Может, если крикнуть «яишенка!», ещё придёт, а дотащить бревно куда нужно — это нет. Даже когда местные ставили ограду, они стволы для частокола носили вручную.

Василий взял бересту и писало, изготовленное для него кузнецом. Водил острым концом, кое-как разглаживал плоским, опять водил и разглаживал, а потом, сияя, показал Тихомиру. Устройство «Яишенка 1.0» состояло из ремней или верёвок, чтобы привязать бревно, и длинной удочки, на конце которой висела бы эта самая яишенка в узелке или в корзине.

Староста почесал в затылке, внёс кое-какие правки касательно упряжи, и они понесли рисунок дядьке Добряку.

— От лоботрясы, — резюмировал тот. — Дурни.

Тихомир сказал, что если Добряк умный такой, то пущай медведем оборачивается да сам эти брёвна и таскает. Добряк возразил, что тот, кому нужно, пущай и таскает, и вообще, что за польза Перловке от старосты? Слово одно, а прока никакого.

Тихомир на это ответил, размахивая берестой у Добряка перед лицом, что он об общем благе радеет, а кое-кто и такого выдумать не может. А Добряк, поймав его руку и тыча пальцем в бересту, спросил, и где они такого дурня найдут, чтобы лез на Гришку и держал удочку.

Тут оба посмотрели на Василия.

— Я не думаю, что это сложно, — ответил тот, ещё не понимая, к чему они клонят. — По-моему, Гришка спокойный. Вот у нас люди ездят на слонах — у вас тут есть слоны? Животные такие, почти как Гришка, только у него шея длинная, а у них шеи совсем нет, зато носы до земли. И уши вот такие...

Он приставил к лицу ладони.

— А, вот как у рыб ваших? — спросил Тихомир.

— Тьфу, страховидлы какие, — сплюнул Добряк.

И тут же оба пришли к выводу, что если у Василия опыт, то ему и ехать. Его затея, ему и честь. И хотя он пытался возразить, что есть более подходящие люди — к примеру, тот сосед, который любит сидеть на яблоне (сразу видно, человек ловкий и не боится высоты), но никто не послушал. Удивительно быстро собрали гору верёвок и ремней, где-то нашли хомут, и дугу, и всё, что полагается. Гришку заманили в ворота, нацепили на него упряжь. Он терпел и чинно ел репу.

Приставили лестницу (тот сосед с яблоней и приставил, ехидно улыбаясь), Василий забрался, кое-как примостился, и Гришка пошёл. Василий боялся, что будет скользко, но с этим вообще не возникло проблем. Проблема была в другом: под чешуйчатой шкурой ходуном ходили мышцы, и всадника клонило то влево, то вправо. Впрочем, он приноровился.

Полюбоваться зрелищем собралась вся Перловка. Василий мог поклясться, они ожидали чего-то другого и теперь огорчились, разочарованно загудели. Кто-то попробовал пугнуть Гришку и тут же получил по затылку от Добряка.

Гордясь собой, Василий доехал до леса. Деревенские тащились следом, негромко переговариваясь, грызли недозрелые яблоки и лузгали семечки. Гришка шёл медленно, как будто всё понимал. У опушки подождал, пока привяжут бревно, пока всего одно, на пробу.

Подошла Марьяша, подала Василию длинный прут с корзиной. Он только и успел его взять, как Гришка завертелся, учуяв яишенку, и чуть не затоптал всех вокруг. Бревно потащилось за ним и сбило кого-то с ног. Василий не успел увидеть, кого, даже понять ничего не успел — Гришка встал на дыбы, уронив его, с хрустом сожрал яишенку вместе с корзиной и унёсся с бревном в поля, одурев то ли от шума, то ли от радости.

Все, кто ждал зрелища, теперь порадовались (кроме тех, кого приложило бревном). Кто-то уже советовал поддать Гришке вилами.

— Мы людей-то, людей созовём на змее кататься, в телегу его запряжём, да и подсунем яишенку! — визгливо предложила девица с козьими рогами, кикимора. — Он по полю-то всех и разметает!

Её поддержали, засмеялись, развеселились. Марьяша заламывала руки, не зная, бросаться к Гришке или к Василию.

Василий поднялся, подумав, что только ей одной здесь и жалко Гришку. Да и его самого, если на то пошло.

— Так, всё, — сказал он. — Никто никого не разметает, это ясно? Я лично берусь за дрессировку по заморскому методу. Скоро вы вашего Гришку вообще не узнаете!

Это был прекрасный во всех отношениях план. Только Марьяшу пришлось убедить, что яишенку не обязательно класть на крышу, а можно и на лопате подать. Почему-то она из-за этого переживала, говорила, мол, традиция такая. Вроде как если кормить по традиции, змей принесёт удачу...