Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 6)
Сафир провёл рукой по волосам Нуру и продолжил:
— Великий Гончар убрал пятнистых людей к белым и с этой поры лепил только рыб, зверей и птиц. Но и о неудавшихся детях не забыл, отправил своих братьев, чтобы приглядывали. И люди, живущие далеко, стали почитать его братьев как богов, а о Великом Гончаре забыли. Вот потому, знай, на дальних берегах живут плохие люди, и плохие звери, и плохие рыбы и птицы. Все, на кого он не хотел смотреть. На те земли Великий Гончар вытряхивает золу из печи, холодную и белую, и всё живое замерзает.
Нуру примолкла, задумавшись.
— А я мечтала, поплыву туда, — сказала она печально. — Мечтала, мы поплывём вместе. Ты слышал меня тогда? Я думала, что радую тебя, а вышло наоборот, да?
— Я видел и знаю достаточно, дитя. Я давно уже не мечтаю.
— И другом ты мне быть не хотел. Наверное, и дождаться не мог, когда я уйду… нет, когда мой короткий век пролетит, и я оставлю тебя в покое. Так назойливая мошка летает вокруг, жужжит… Как болит голова, и дышать больно! Всё бы отдала за воду…
Сафир молчал. Он глядел, не шевелясь, вдаль, где уже разгорались угли. Великий Гончар готовился к новому дню — скоро уберёт заслонку и сядет за работу, а печь будет греться. Тогда мёртвый город станет плохим местом — ни воды, ни тени, — но до других поселений далеко, слишком далеко…
Нуру взяла его за руку, слабые пальцы скользнули к запястью.
— А что ты всегда сжимал? — спросила она. — Ты что-то держал в кулаке?
Ладонь раскрылась, и Нуру тронула её пальцем, присматриваясь.
— Что это, два камешка? Нет, знаю — клыки! Чьи они?
— Страшнейшего из творений, дитя. Не верю, что Великий Гончар такое создал. Может, кто-то другой в тот день пробрался к печи.
— Порождения песков? — спросила Нуру, но Сафир не ответил. Она взяла клыки с его ладони, чтобы лучше рассмотреть, и он не возразил.
Прохлада ещё держалась, но печь уже грелась, и волны тепла лились на этот край. Стали желты пески и небо. Темнели ошмётки глины на гончарном круге, и золотились их тонкие края.
Город, засыпанный по горло, молчал. Кое-где чернели пустые глазницы окон, и лежали там и сям мотки спутанной травы. По крышам угадывались очертания площади, где под песком — кто знает, сколько времён — спали колодцы.
Нуру устала разглядывать клыки, села и поёжилась.
— Мне страшно, — сказала она. — Умирать больно и долго. Жар не убивает сразу, он сводит с ума. Кажется, сердце вот-вот лопнет, и кровь кипит в жилах, и голова как в тисках. Каждый вдох — мучение. Сделай так, чтобы я не страдала, каменный человек.
Она ждала, закрыв глаза и кусая губы, но Сафир сидел неподвижно.
— Почему ты молчишь? — вскричала Нуру, обернувшись. — Ты опять уснул, бросил меня — сейчас! Как ты мог?
Она плакала и била его в грудь, но то, что ещё недавно было плотью, стало камнем. Глаза тускнели всё больше, и кожа бледнела, делаясь серой. Сафир ушёл далеко — кто знает, слышал ли он хоть что-то.
Нуру легла, дрожа, у его ног. Она ещё хотела плакать, но не могла, лишь слабый стон временами срывался с губ.
— Разобью голову о твои колени, — пробормотала она, — а ты смотри. Смотри! Я говорила, тут нет города и нет реки, глупый каменный человек с каменным сердцем… Я говорила, но ты привёл меня сюда, и вот, тебе даже не хватило смелости остаться со мной в последний час!
Нуру примолкла, слушая рогатых ящериц — те уставились на неё из-под крыши, где нашли приют, и места там хватило бы лишь для таких маленьких созданий, — и две злые слезы скатились с её ресниц.
Но вот засвистела птица, усевшись неподалёку, и ей ответила другая. То были желтогрудые птицы-кочевники, прозванные так за то, что сопровождают людей в пути. Рассевшись на бычьих рогах и спинах, они ловят мошек, и пьют с быками на привале, и кричат протяжно и тонко, выводя в конце «чок-чок» — издалека слышны их голоса. Бывало, Нуру угадывала, что едут торговцы, по этому свисту.
Она подняла голову, и птицы смолкли, упорхнули. Поднявшись на ноги, Нуру проследила, куда, и увидела дорогу невдалеке и крытую повозку, запряжённую парой быков. Мгновение она постояла, прижимая ладонь к забившемуся сердцу, и с хриплым криком бросилась наперерез, оскальзываясь на песке. Падала, но опять поднималась и бежала, размахивая руками.
Возница остановил быков, увидев её, и Нуру застыла, лишь теперь разглядев его лицо.
— Нет, нет! — прошептала она, попятилась, развернулась и кинулась обратно. Трое, спрыгнув на песок, заспешили за ней.
Добежав до Сафира почти без сил, Нуру сжалась, пытаясь укрыться за его спиной. Нож был потерян в ущелье, и она раздирала поджившие раны ногтями, тёрла окровавленную руку о камень.
— Проснись, молю, проснись! — повторяла она. — Там Хепури, он нашёл меня, он заберёт меня — почему я раньше не умерла! Всё зря… Проснись!
Но Сафир сидел не шевелясь, а трое уже были здесь, босые мужчины в светлых одеждах, с головами, укрытыми белой тканью.
— Ишь ты, не зря тащились, — присвистнул один из них, невысокий, худой и тёмный, весь будто высушенный солнцем. Усмехнулся тонкими губами, и жёсткие заострённые уши шевельнулись.
Второй, человек средних лет, рослый, с грубым лицом, встал за его плечом, сложив руки на груди. Третий, помоложе и крепкий, шагнул к Нуру и отвесил такую пощёчину, что она упала.
— Ндани! — простонала она, протягивая руки в мольбе. — Брат мой, пожалей, не отдавай меня ему!
— Умолкни! Ты опозорила нас…
— Оставь её, мальчишка. Лучше посмотри, что за находка — каменный человек! Представь, сколько золота за него дадут.
— Он мой! — вскричала Нуру и поползла, стараясь преградить мужчинам путь. — Я давно его нашла, он мой, не смейте его трогать!
Её отшвырнули ногой, и пока она кашляла на песке, Сафира осмотрели со всех сторон.
— Он мой… — повторила Нуру и поднялась, шатаясь.
— Не лезь, — зло сказал её брат. — Если ты знала о нём раньше, почему молчала? Мы могли продать его и зажить. Не гнули бы спину, может, и мать бы не болела!
— Он мой друг. Друзей не продают!
— Всех продают, девочка, — нехорошо усмехнулся остроухий. — Друзей, детей, сестёр. Я заплатил за тебя, а ты сбежала — ох, как плохо. Я не за то платил, чтобы надо мной смеялись, и не за то, чтобы тратить день, идя по твоему следу. Мне обещали, ты будешь покорна, а теперь все знают, что от Хепури сбежала жена.
Ндани занёс кулак, но торговец поднял руку, остановил его.
— Ничего, — сказал он. — Я продам каменного человека, и это золото меня утешит.
— Моя сестра нашла его первой, — нахмурился Ндани. — По праву он наш.
— А что, разве у тебя есть телега? Как ты его довезёшь? Всё равно просил бы меня или кого-то ещё, и пришлось бы делиться. Мы разделим на троих — каждому хватит.
Голос торговца стал мягким и вкрадчивым.
— Я не стану мстить за нанесённую обиду, и можешь не возвращать мне коз, которых я дал за твою сестру, и зерно, и серебро — всё оставь себе. И заботы о том, как доставить этот груз в Сердце Земель, я возьму на себя. Уговор?
— Уговор, — кивнул Ндани. — А её ты получишь, только сперва я вобью в неё покорность.
Он сжал кулак, и Нуру отшатнулась, но Хепури опять вмешался.
— На что мне та, которую придётся держать на цепи? С этим золотом я найду себе другую, посговорчивее.
— Её жизнь твоя, — сказал Ндани и отошёл.
Нуру, которая ещё недавно боялась брата, теперь, вскрикнув испуганно, потянулась к нему, но он только сплюнул.
Хепури подошёл медленно, взял подбородок Нуру цепкими пальцами, заставил поднять голову и посмотрел, прищурясь. Она застыла не дыша и на миг зажмурилась, но потом решила смотреть ему в глаза. Время растянулось на целую вечность, и в этой вечности был шёпот песка и сухой травы, мычание быков от дороги, треск ящериц и птичий свист. А Хепури только смотрел, пока Нуру не задрожала и не стала давиться собственным дыханием.
— Убивать её я не стану, — оскалясь, сказал он тогда. — Сделаем так: Шаба отвезёт её в Таону и продаст в дом забав. Эти синие глаза — редкость даже для Жёлтого берега, и она нетронута. За такую дадут три золотых пальца, по одному на каждого.
— Да будет так, — сказал Ндани.
— Отвезёшь матери лоскут одежды. Скажешь, её завалило камнями в ущелье, тело достать не смогли. Шаба, сделай — вот тут, где кровь.
Молчаливый великан, стоявший за спинами, прошёл вперёд и вынул нож. Рванув к себе одежды Нуру, поддел. Ткань затрещала.
— Не двигайся, — приказал он девушке, быстрым движением срезал подол и протянул его Ндани. — На.
— Брат мой! — взмолилась Нуру. — Пожалей нашу мать! Что станет с ней, когда она услышит, что я умерла?
— Разве ты её жалела? — зло воскликнул Ндани. — Разве жалела, когда нашла каменного человека и решила его утаить от всех? Жалела, когда сбежала и покрыла семью позором? Хотела рассорить нас с Хепури, вогнать в долги — такова твоя любовь к матери?
— Прошу, прости меня! Я буду работать сколько придётся, ни одной жалобы ты больше не услышишь от меня, но дай мне вернуться домой!
— У тебя больше нет дома, — сказал Ндани. — Ты сама из него сбежала, никто не гнал. Теперь забудь, что я твой брат, и имя своё забудь, и откуда ты, забудь тоже. У той, кем ты станешь, не может быть никого, кто гордился бы родством. Если в тебе есть хоть немного уважения к семье, будешь молчать.
Нуру опустила голову, дрожа, и упала на колени. Не оттого, что надеялась вымолить пощаду, а потому, что держаться на ногах уже не могла.