Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 45)

— Пойдём! — воскликнула Нуру. — Хватит с меня купания, вот так радость! Лучше бы я её упустила. Отвернись, я выйду!

Она поспешила на берег, дрожа от холода и испуга. Одежда липла к телу и волосам, её никак не удавалось надеть. Запутавшись в рубахе, Нуру задыхалась от стыда, думала, что так и умрёт, и лишь надеялась, что Мараму не смотрит. Она убежала в рощу, на зелёную дорогу, и ждала там, слушая, как вода колотит по листьям, а гадальщик всё не шёл.

— Идём, — сказал он, подойдя неслышно, тронул за плечо, и Нуру вздрогнула.

— А сейчас-то ты где был? — сердито спросила она. — Плавал на тот берег?

— Ты не звала, и я не знал, можно ли обернуться. Я ждал. Потом окликал. Ты не слышала?

— Ох! Я тоже окликала, когда ты уплыл. Но что расслышишь в такой дождь? Идём!

Размокшая тропка плыла под ногами, как бельё в глинистой яме, когда стираешь. Они поднимались, держась друг за друга. Гадальщик взмахнул руками, едва устоял, и Нуру помимо воли рассмеялась. Таким нелепым стало его лицо! В следующий миг она сама поехала вниз, и если бы не Мараму, упала бы на колени.

— Держись, сестрёнка! — со смехом воскликнул он.

— Это ты меня потянул! — ответила она. — Всё из-за тебя!

В доме они развернули циновку, всё ещё веселясь, и стало почти уютно.

Пока их не было, Мшума разворошил сумку, утащил полотно, чтобы сделать гнездо, и забрал остатки еды. Теперь он скалился из угла, не зная, отнимут у него жёлтые плоды или нет. Видно, чтобы не отняли, откусил от каждого.

Дверь осталась открытой. За нею был мокрый вечер, и рыжий забор, и крыши чужих домов — и Мараму, заметив что-то, торопливо вышел под дождь и вернулся с широким блюдом, укрытым миской от дождя. Он поднял миску, и Нуру сглотнула, увидев курицу, запечённую с бобами, зелень и хлеб.

— Ты что! — сказала она. — Не знал, на что потратить серебро?

— Знал. Я устал от рыбы. Подожди, верну миску — я за неё не платил.

Он вышел опять, а Нуру смотрела на блюдо и боялась тронуть.

— Ешь, — сказал Мараму, вернувшись, и притворил дверь. — Не знаю, что будет дальше. Когда ещё вкусно поем? Потратил серебро и не жалею.

Опустившись рядом, он взял кусок, и, сунув за щёку, потянулся к другому.

— Что? — спросил он, подняв глаза. — Ты как будто огорчилась.

— Ничего.

— Нет, говори. Я сказал, у нас хорошее время: озеро, и ужин, и сон. Озеро тебя не порадовало. Ужин тоже плох? Скажи.

— Он хорош, а можно… — начала она нерешительно, устыдилась и докончила почти шёпотом, указывая рукой:

— Можно мне её хвост? Если только ты не хочешь…

Мараму взглянул на кусок, который держал в пальцах, и протянул ей.

— Положи на блюдо, — сказала она. — Я возьму сама.

— Не хочешь брать из моих рук?

— Не хочу. Нет, подожди, я не брезгую — это обычай!

Гадальщик ждал и смотрел без улыбки, и Нуру, смутившись ещё сильнее, продолжила:

— Разве вы с этой женщиной, с Марифой, не делили еду после того, как вернулись из храма?

— Мы вышли из храма, и я пошёл своей дорогой, а она своей.

— Что ж, может, на Ломаном берегу свои обычаи, а у нас устраивают пир. Выносят блюдо с жареными бобами, мясом и хлебом, и двое кормят друг друга, а люди смотрят. Если любишь, лучшие куски даёшь другому, а если нет, стараешься дать ему что похуже, чтобы больше мяса досталось тебе. Люди всё подмечают и судят. Ты правда отдашь мне самый лакомый кусок?

— Любопытный обычай, — сказал Мараму, прищурившись. — Но у нас не пир. Бери.

Он протягивал мясо, и Нуру пришлось взять из его руки.

— И хорошо, что не пир! — ответила она. — Ведь только говорится, что каждый даёт другому лучшие куски, а так все знают: женщина должна отдать лучшее мужчине, а не то он её побьёт. Ей достанутся бобы и хлеб с запахом мяса, довольно и того. Тебе правда не жаль?

Мараму покачал головой.

Когда блюдо почти опустело и Нуру сыто глядела на оставшийся хлеб, она, припомнив, спросила:

— Так что же с твоим пророчеством, как его толковать? Ты обещал рассказать!

— Обещал, — согласился гадальщик. — Только начну с другого.

Он вздохнул и отвёл взгляд. Взглянул на свои ладони, только что вымытые, потёр их друг о дружку, переплёл пальцы и сказал виновато:

— Боюсь, что испорчу тебе и сон. Я плохой человек. Слабый.

Отодвинув блюдо, он сел ближе, посмотрел наконец в глаза и продолжил:

— У каждого есть дорога, чтобы идти вперёд, а я бегу назад. Когда Марифа послала меня в Сердце Земель, я всё медлил, а пока мы шли, боялся и думал только о своём. Скажи, что ты станешь делать, сестрёнка? Я привёл тебя сюда, я тебя оставлю — что ты станешь делать? Где друг, к которому ты шла?

— В Доме Песка и Золота. Если найду работу, если меня туда возьмут, я его найду! За меня не бойся.

— Я привёл тебя в плохое место. Скоро здесь будут кочевники. Ты помнишь рисунки на их телах, на груди и спине?

— Помню: дитя. Подожди, я угадаю! Твоё видение, оно о кочевниках? Светлоликий Фарух примет их в этом городе, и выйдет беда? Об этом ты хочешь ему сказать? Что ж, о том говорят все вокруг, а он не послушает, если уж так решил! Ты шёл зря.

Мараму покачал головой.

— Всё много хуже, — сказал он. — Ты знаешь, почему дитя? Кочевники поклоняются двоим. Двое всегда с ними, девочка и мальчик, едва рождённые, но не живые, не мёртвые. Есть пророчество: когда дети проснутся, они даруют кочевникам вечность, и земли, и золото. Вся Сайриланга склонится перед ними, наместники падут, старые храмы разрушатся. Придут новые боги, кровавые боги. Тем, кто хранил им верность, они дадут всё. Для остальных настанет время слёз.

— Ты видел этих детей? — спросила Нуру, подавшись к гадальщику. — Они на Ломаном берегу? Каковы они? Расскажи!

— Дети проснулись. Много жизней спали они, и время не трогало их — но вот проснулись, и время пошло. Они больше не дети, но кочевники прячут их, и даже Марифа не знает, где. Не знала она и того, что дети уже не спят. Моё видение рассказало ей.

Мараму покачал головой.

— Знаю одно: они не боги, а зло. Говорят, это дети Доброй Матери. Говорят, Добрая Мать ищет их. Я не знаю, что задумали кочевники, но когда они придут, город ждёт беда. У тебя есть день, может, два. Отыщи друга и уходите. Не успеешь, уходи одна. Я мало думал о тебе, пока мы шли. Если можешь, прости. Ты мечтала остаться в Фаникии, но это не сбудется.

Нуру молчала, и Мараму взял её ладони в свои.

— Я буду тебя просить, — сказал он. — Забери Мшуму, позаботься о нём или выпусти там, где он найдёт пропитание. Я отдам тебе всё, что у меня есть — серебро и медь, кольца и браслеты. Я оставлю тебе дудочку. Если не вернусь, забери всё, возьми быка. Если ты не отыщешь друга и некуда будет ехать, ищи Марифу на Ломаном берегу, за холмистой грядой. Она добра и приютит тебя. Отдашь ей пчелу, скажешь, я боялся и медлил, но сделал, что должен. Попроси за меня прощения.

— А! — воскликнула Нуру, отстраняясь. — Говоришь, ты не думал обо мне, но уже приготовил столько поручений. Ты думал!

— Я думал о себе, — повинился гадальщик, не отпуская её рук. — О себе и о своём. Ты можешь сердиться. Я взял тебя, потому что мне так лучше. Я рад, что не один. Ты можешь быть не рада, но я оставлю тебе серебро…

— Что мне твоё серебро? — вскричала Нуру. — Я сделаю, как ты просишь, но не ради серебра, а потому, что в такой час — если ты не лжёшь, если правда такова — глупо думать об обидах! И я сама хотела в Фаникию. Но мне больно, что ты рассказал лишь теперь. Думал, я испугаюсь и не поеду с тобой? Ты говоришь, видишь больше, но нет, ничего ты не видишь!

— Прости, — сказал Мараму.

— А другое, то, что ты обещал рассказать, помнишь? Что тебе открылось, когда ты играл на дудочке у дома быков и телег?

— Это? Это ничего. Даже глупо о том говорить.

— Лишь бы однажды не вышло глупо, что я не знала! Ты обещал, и ты солгал. Вот как!

Отодвинувшись, Нуру села, обхватив руками колени, и из глаз её покатились слёзы. А сумерки всё сгущались, и Мараму, уронивший лицо в ладони, всё отдалялся — казалось, во тьме он совсем растает, навсегда исчезнет.

Великий Гончар не спал. Он тяжело ворочал глину, мял, и вода текла на город, шумела по крышам, журчала, пролагая пути. Казалось, будто сотни жуков-келеле, сотканных из воды, машут мокрыми крыльями. Воздух промок. Холодный и сырой, он наполнил дом, и в непросохшей одежде стало неуютно, но другой не было.

Мараму встал, притворил дверь, закрыл окно. Деревянная створка скрипнула, и стало совсем темно. Стало тихо. Нуру не слышала шагов и думала, он ещё стоит у окна, но тут рука легла ей на плечо.

— Давай ложиться, — прошептал Мараму. — Когда Великий Гончар растопит печь, я уйду. Может, и тебе придётся идти. Это спокойная ночь, нужно спать.

Поправив подушки, он лёг, притянул её к себе, обнял, погладил по волосам.

— Рассказать тебе сказку? — спросил он негромко.