Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 39)

Он поднялся и бросил долгий взгляд на Поно. Тот застыл, прижавшись к стене, и только смотрел широко раскрытыми глазами.

— Может, мальчишка тебя повеселит, — продолжил Бахари. — Прошлый умер слишком быстро, а этого я привязывать не стану. Скоро голод начнёт пожирать его изнутри. Может, тогда ты всё же согласишься обменять своё сокровище на покой.

Старуха молчала и только тяжело дышала. Её отпустили, и она упала вниз лицом.

Люди ушли. С тонким стоном встала на место решётка, повернулся ключ, угас далёкий свет и утихли шаги, — люди ушли. Только тогда Поно сумел двинуться и пополз к старухе, скуля.

— Трус, трус, трусливый пёс, — бормотал он. — У меня был камень, а я ничего не сделал. Надо было разбить ему голову!

Дрожащими пальцами он тронул старуху за плечо, и она, кое-как поднявшись и прижимая к груди разорванные лохмотья, легла ему на колени.

— Ничего, дитя, ничего, — прошептала она. — Их трое, и у каждого нож. Ты верно поступил, что сидел в стороне, не то они убили бы тебя.

— Может, и нет! Может, Великий Гончар послал их сюда, чтобы мы спаслись, а мне не хватило смелости. Добрая Мать не выберет такого, как я! Я трус, трус…

— Тише, дитя, тише, не плачь. Бахари подарил мне кое-что важное и сам не понял. Ничего, мы выйдем отсюда — Великий Гончар начнёт работу и не успеет кончить, как мы выйдем. Не плачь. Иногда приходится терпеть и выжидать, и это не трусость, нет. Это благоразумие. Это доблесть: не каждый умеет ждать…

— Нет, я трус! — воскликнул Поно, поднимая глаза к небу, закрытому решёткой и плитой. — Он хотел разбудить каменного человека — наверное, я смог бы! Я дозвался бы до него. Как думаешь, тогда бы нас отпустили?

Старуха затряслась. Поно в страхе придержал её, коснулся спины, забыв о ранах, и тут же отдёрнул руку. Не сразу он понял, что старуха смеётся.

— Думаешь, ты разбудил бы его? — спросила она. — Ты-то, каменного упрямца!

— Он же говорил со мной, пока мы шли, — возразил Поно. — Говорил, и тащил телегу…

— Телегу тащил? Вот бы я поглядела! Зачем же он шёл сюда?

— Он услышал, что в Доме Песка и Золота остались двое из его народа, и хотел к ним. Небось ведут беседы, пока люди не слышат, а днём прикидываются камнями, но уж я бы нашёл слова. Он молчал и смотрел, как продают мою сестру. Он молчал и смотрел, как меня обвиняют ложно…

— Так он бы и дальше молчал и смотрел, как ты пытаешься дозваться, а потом бы смотрел, как тебе отворяют кровь, чтобы его разбудить, — сказала старуха, и смех пропал из её голоса. — Плохо. Говорят, старшие дети Великого Гончара приставлены глядеть за младшими. Если твой каменный человек только молчал и смотрел, как творится зло, то дело плохо. Не надейся на его помощь. Дождёмся утра и будем действовать сами, а пока спой мне песню. Может, полегче станет.

— Я не умею петь, — сказал Поно. — Давай расскажу, как старая Вайя…

— Ох, нет, — перебила его старуха. — Этот вздор я слушать не хочу! Что ты там пел, когда тебя бросили в колодец?

— Глупую детскую песню. Моя сестра любила её напевать.

— Вот и спой. Как там? «Первый…»

— Первый лежит у разлива реки,

над ним то вода, то пески, — смущённо подхватил Поно.

Старуха умолкла, а он продолжил, и голос его всё креп:

— Если отправишься ты за вторым,

ищи у зелёной горы.

Третья отыщется там, где стада,

кочуя, проходят всегда.

С пятым четвёртая там, где ветра

плетут ожерелья из трав.

Дремлет шестая у красных озёр,

колеблется водный узор.

Шестеро прячутся здесь и там,

а седьмой найдёт тебя сам!

Песня кончилась, и её отголосок угас в душных стенах колодца. Поно сидел, закрыв глаза. Пока пел, он ненадолго забыл обо всём и будто вернулся домой, где жива ещё мать и доносится из-за стены её покашливание, а Нуру поёт негромко, отгоняя дурные сны.

— Нескладно кончается, — пожевав губами, сказала старуха. — Говоришь, детская песня? В моих краях такого не пели. О чём же она?

— Как же, — удивился Поно. — «У разлива реки» — это об илистой рыбе, покровительнице рек и озёр. Она ведь может недолго жить без воды. Тот, что у зелёной горы — это бык. В храме быка мы просим, чтобы поля родили. А там, где стада, там и птицы-кочевники. Пятый и четвёртая — это антилопа и пёс раранги, а шестая — рауру с алыми перьями, из которых шьют накидку для наместника Великого Гончара. Седьмой — он, конечно, пчела. Я думал, во всех краях это напевают детям!

— Нет у меня детей. Значит, вот что придумали люди — песню, чтобы запомнить храмы. Вот как!

Она примолкла и, должно быть, задремала. Поно осторожно пошевелил затёкшей ногой, прислушался к падающим каплям — забыл подставить камень! — и поморщился, вдохнув слишком глубоко.

Он знал, как пахнут сорные ямы, и видел, как забивают коз и быков. Он бегал смотреть, как меняются день за днём их головы, выброшенные в кучу, и шевелил их палкой. Но никогда он не думал, что есть такие ямы, куда людей бросают, как сор, где тела гниют, и никто не боится гнева храмовников! И где — у Светлоликого Фаруха, отца земель, Первого служителя Великой Печи, главного над всеми храмами! Как же он допустил такое?

Поно знал, как убивают для еды, и сам, бывало, рубил курицам шеи. Недавно он убил, чтобы выжить. Но он не знал, как можно заморить человека голодом, а самому пить и есть тут же, за стеной. Не знал, как можно брать нож, чтобы причинять мучения, а потом идти к себе в дом и спать до утра, не маяться дурными снами. Или, может, эти трое плохо спят? Не похоже.

Не сразу он понял, что почти не слышит чужого дыхания, и тогда, наклонившись, спросил тревожно:

— Бабушка, ты спишь?

— Не сплю, дитя, — откликнулась она. — Вспоминаю свою жизнь. Чудна она была, эта жизнь! Скажи мне кто, что попаду в колодец, никогда бы не поверила. Но ещё чуднее вспоминать себя прежнюю: я была молода, сильна, горда. Где это всё теперь?..

Вздохнув, старуха продолжила:

— Слушай. Как Великий Гончар уберёт заслонку, стража у колодца сменится. Работа у них — легче нет: куда мы денемся? Но завтра тут будет Кеки, глупец, всё ему не сидится спокойно. То бросает горячие угли, то дразнит хлебом. Этому несчастному, что сидел со мной, он спускал на верёвке ключ и смеялся, глядя, как тот пляшет в грязи — будто он сбежал бы, прикованный! Мава, так его звали. Он помогал садовнику и загубил цветы, а может, на него свалили чужую вину. На беду, Светлоликий Фарух дорожил садом больше, чем его жизнью — ты видишь и сам. Мава, запомни. Его жизнь ничего не стоила, и даже достойной смерти ему не дали.

— Может, Светлоликий не знает, как обходятся с людьми? В храмах славят его мудрость и доброту. Но ещё говорят, он красив, что можно ослепнуть — а он ряб, и ноги колесом. Вот и думай теперь, чему верить…

— Будем верить, он добр, потому что ты пойдёшь к нему просить за меня. Как придёт Кеки, моли, чтобы тебя отпустили, да погромче. Дождись, пока он спустит ключ, и повесели его вдоволь, а когда он не будет ждать, бросишь камень. Сможешь?

— Смогу, — кивнул Поно. — Камни я бросаю метко!

— Да не подведёт тебя рука, потому что другого раза не будет. Если Кеки поймёт, что может дождаться камня, то больше сюда глядеть не станет. Посмотри, где скважина, чтобы потом не терять времени. Ход приведёт тебя к озеру, но берегись: выход могут стеречь. Потом беги так быстро, как сможешь, и прячься в зарослях у воды. Хоть бы их не вырубили с тех пор, как я там бывала! Если нужно, ты сможешь плыть?

— Если нужно, я могу нырнуть и задержать дыхание! — похвалился Поно. — Я вырос у моря.

— Да поможет тебе Великий Гончар, — сказала старуха и умолкла.

— Бабушка? — окликнул Поно. — А как же ты?

— Я подумала, лучше беги прочь. Тебе бы свою жизнь спасти. Видел, что Бахари сделал со мной? Если тебя поймают, замучают до смерти.

— Нет уж! Когда подслушал братьев, я мог смолчать, и мы жили бы дальше — хорошо бы жили. Они сказали, что продали сестру за три золотых пальца, и нам достался бы один, и серебро, и козы. И целителю платить уже не надо… Но я не смог, как они. И Великий Гончар помогал мне уж и не сосчитать сколько раз, а значит, я выбрал верный путь! Я думал, здесь он меня оставил, но теперь думаю, он привёл меня сюда нарочно, к тебе. Говори, что делать — я всё сделаю!

— Ну что ж, если так… — с сомнением протянула старуха. — Вернёшься к Дому Песка и Золота, но зайдешь сзади. Во дворе с постройками ищи самую низкую и длинную. Проберёшься меж всякого хлама, и в углу найдёшь горшок в человеческий рост. Задней стенки у него нет. Оттуда идёт ход — прямо в покои, где сидят писцы и где, я думаю, нередко бывает и Светлоликий.

— Откуда ты это всё знаешь?

— Однажды услышала от человека, который слышал от другого, а тот от третьего — а третий, говорят, никогда не лгал. Ход кончится горшком, выхода не будет, но тебе и не нужно. Убедись, что Светлоликий рядом, а тогда крикни: «Старая Чинья сидит в колодце» — и беги. Запомнил?

— Запомнил. А…

— Вот хорошо, а теперь я усну. Не тревожь меня.

Она, наверное, лгала: кто мог бы уснуть с такими ранами? Но говорить не хотела, и Поно не посмел её тревожить.

Если бы он мог уснуть тоже! Но он не мог. Сердце колотилось, сжимаясь то от страха, то от надежды. То он верил, что всё получится — верил так твёрдо, будто уже оказался на свободе, — то видел, как наяву, что промахивается, что его хватают, что Бахари достаёт нож — только откупиться нечем. Это от старухи им что-то нужно, а от него, Поно, ничего не нужно, и сам он не нужен.