Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 108)

Он нёс в себе дикую кровь. Многих не радовало, что он стал вождём, и многие считали, он не заслужил жену из знатного рода. Взял её в свои дикие земли, в свой город у леса… Предательство в их глазах было не столь тяжким проступком, как всё, что сделал Чёрный Коготок.

Он молчал и не улыбался. По лицу было не понять, рад ли он теперь, или горюет, или страшится того, что ждёт его дома по возвращении.

Он не горевал. Ко времени, когда подозрения переросли в уверенность, а уверенность подкрепилась доказательствами, всё давно отболело. И он не страшился. Он никогда ничего не страшился, всегда поступал лишь так, как считал верным, и никогда ни о чём не жалел. Иначе он не был бы тем, кем был.

Рождённый в племени, где детям не полагалось знать матерей, он знал свою. Последнюю женщину, преступившую этот закон, убили. Его мать нарушила запрет и осталась в живых, первая из всех. Времена изменились.

Полукровке, знающему мать, не дали имя по законам племени. Его отец носил прозвище Чёрный Коготь. Мальчика прозвали Чёрным Коготком. Иного имени он не заслужил.

Его учили быть мужчиной. Он переплывал реку с другими, по воде и под водой, и прыгал через колючий кустарник; карабкался на деревья и учился падать; стоя в яме с завязанными глазами, уворачивался от палок, и бежал по лесу к вечерним кострам. Никто не говорил ему и слова сверх того, что полагалось. Никто не бросал на него и лишнего взгляда.

Он ходил за реку, в белый лес, которого так страшилось его племя. Там жил человек их крови, изгой, тоже знающий мать. Этот изгнанник был счастлив с лесным народом и добр к мальчику, как отец или старший брат.

Пришло время, и мать отвела его в каменный, дымный людской город. К человеку, что прежде служил Клуру Чёрному Когтю, а теперь был готов позаботиться о его сыне. Он предлагал дать мальчику имя по людскому обряду. Чёрный Коготок отказался.

Он стерпел грязный людской город, где познавал теперь другую науку. Трижды он сбегал на волю, к лесу и реке, и трижды возвращался с полдороги. Мать хотела, чтобы он шёл этим путём. Он терпел ради неё.

Пришёл день, и он стал вождём своего племени и получил для него земли, обещанные когда-то давно, во времена старой, но и теперь не забытой вражды. Его признали как вождя, но и тут не дали имени. А как иначе? Только вожди могли давать имена, но ни один из них не нарекал сам себя. Чёрный Коготок смирился с насмешками и с тем, что умрёт безымянным.

Только здесь, на чужих берегах, он доверился женщине, непохожей на всех женщин, виденных им прежде. Он уже привык жить без имени, только она сказала, что судьба не может его найти, оттого и беда ходит следом, а бьёт она тех, кто ему близок.

Ради них — не ради себя — он согласился. Он привык ни о чём не жалеть, ни о каких решениях, но о том, как повёл себя с Наттисом, он жалел. Наттис был внуком того, кто заменил Чёрному Коготку отца, от кого он впервые узнал доброту, кто научил его, что доброта — это не слабость, как верило всё их племя, а сила.

— Джуба, — сказала ему Марифа, глядя сквозь дым. Пальцы её чертили знаки на лбу, жидко разведённая глина текла, щекотала кожу. — Это сильное имя. Тебе подойдёт.

Теперь он ехал, повторял своё новое имя и совсем не чувствовал, что оно принесло хоть какие-то перемены.

Первую ночь после гор люди провели в шатрах, и только теперь смогли уснуть и спали долго и крепко, а не урывками. Ко второй ночи добрались до дома быков и телег. Здесь уже хватило сил и на разговоры, и на то, чтобы выпить вина. Звучали песни, и женщины танцевали, и мужчины смотрели на них.

Одна, взяв кувшин с вином, ушла от веселья. Села на телегу, и даже смотрела не на людей, а в сторону. Смуглая, со срезанными косами, с перевязанным плечом. Чёрный Коготок вспомнил, как видел её подле раненых — она заботилась о других, несмотря на свою боль, пока сама не упала и пока девушки не подняли крик.

Он подошёл и отнял кувшин. Женщинам не стоит пить вино, и уж точно его не стоит пить тем, кто хочет забыться. Он так и сказал ей, но она, должно быть, не поняла. Она тоже сказала что-то. Он не понял. Его толкователь, раненый, остался в Пелае. Он подозвал Марифу.

— Скажи ей, — велел он, — что я благодарен. Она пыталась помочь мне в битве, хотя я не просил, чтобы меня прикрывали те, кто и меча не умеет держать. Зачем она так упорно хотела меня спасти?

— Ты вождь, — истолковала Марифа. — Ты вождь и нужен людям, а она…

Чёрный Коготок смотрел в смуглое лицо и слушал чужую речь, пока Марифа пересказывала, как умела.

— Я потаскуха, девка из дома забав, — так сказала эта женщина, и голос её был спокоен — ни боли, ни слёз, будто она говорила не то, что думает, а повторяла чужие слова. — Я танцевала для злодеев, ложилась с убийцами, лишь бы платили серебром. Я привечала кочевников — тех, что жгли поселения и не жалели даже малых детей. Я дрянь, недостойна жизни, недостойна даже того, чтобы Великий Гончар потом вылепил меня заново.

Чёрные глаза её были мертвы. Они ничего не выражали. Было бы лучше, если б она плакала.

— Ты добровольно выбрала этот путь, или тебе не дали выбора? — спросил Чёрный Когток.

Марифа истолковала.

Что-то впервые дрогнуло в лице этой женщины.

— Выбора мне не давали, — сказала она и потянулась за кувшином.

— Тогда тебе не в чем себя винить, — сказал Чёрный Коготок, а вино ей не вернул. Она бросила взгляд, только один, быстрый — теперь в глазах читалась боль — и убежала к лестнице, скрылась в комнате.

Она пришла к нему позже. Свет ночной лампы лился в окно, разрезанный тремя деревянными прутами. Она вошла и встала у двери. Он хорошо видел её лицо.

Он не знал ни слова на её языке, только её имя: Шимбир. Он всё равно мог бы её прогнать, если бы захотел. И когда она несмело к нему шагнула, тоже мог прогнать. Он ждал. Она подошла ближе и опустилась на колени у ковра, на котором он лежал.

Такой ночи у него ещё не было, потому что она почти сразу начала плакать. Шла сюда не затем, чтобы лить слёзы, но проплакала всю ночь на его плече. Он знал, как бывает, когда нет выбора. Помнил, как сам выл зверем в людском городе, оставленный матерью с наказом не возвращаться, нужный кому-то не больше, чем в собственном племени, оторванный от всего, к чему привык. Знал, как это, когда за тебя выбирают судьбу. Знал, как судят за то, в чём нет твоей вины. Он не мог утешить, но понимал.

Когда она притихла, он уснул. Когда проснулся, она уже ушла.

Дом ещё спал. Стояло серое, тихое, туманное утро. По многолетней привычке Чёрный Коготок упражнялся на мечах с одним из своих людей. Они разминались, раздетые до пояса — и он, увидев движение на галерее, заметил, что женщина смотрит на него оттуда. Ему был приятен её взгляд.

После дня пути они остановились в городе, в чьём-то доме. Когда всё стихло, только дождь шумел за ставнями и где-то рядом громкие капли ударялись о воду, стекая с тростниковой крыши, женщина пришла к нему опять. В эту ночь она не плакала. С этой поры все ночи они проводили вместе.

В тот вечер, когда Чёрный Коготок подошёл к Шелковинке, чтобы отнять вино, в доме быков и телег случился другой разговор. Его начал Мараму. Он всё смотрел на Марифу и, дождавшись, когда она будет одна, подошёл.

— Мы обменялись, — сказал он и указал рукой на глиняную пчелу на её шее. — Мне сказали потом, что мужчины и женщины в этих землях меняются…

Марифа щёлкнула языком.

— Что, думал, мне так нужен муж, что я пошла на обман? — спросила она, и по голосу не выходило понять, гневалась или скрывала смех. — Ты глупец! Я велела тебе не снимать подвеску. Это была нить от меня к тебе. Я чуяла, что ты в беде — потом нить оборвалась. Ты глупец, если мог думать иное.

— Должно быть, и вправду глупец, — согласился он, опустив голову.

— Мы ещё не говорили с тобой, отчего ты засел в доме забав, когда я послала тебя в Фаникию. Потерял столько времени! Всё вышло бы иначе, если бы ты не медлил.

Мараму согласился и с этим.

— Ладно уж, — сказала Марифа, прищурившись. — Я видела, что нити сойдутся как надо, если их не дёргать. И всё равно я видела слишком мало, и этот узор плёлся во тьме! Вышло не так уж плохо, а?

Мараму кивнул.

— Жаль твоего брата, — сказал он.

— Лучше бы он умер в бою, — помрачнев, сказала Марифа. Взгляд её был теперь обращён к чему-то, что видела она одна. — Йова прервал свою жизнь. Станет негодной глиной, из которой Великий Гончар не будет лепить, пока не кончится прочая, да и найдёт ли он его там, на дне ущелья…

Она щёлкнула языком.

— Что же, он хотя бы не узнал, что это я стояла за Творцами. Уж этого он бы не пережил!

И, рассмеявшись хрипло, Марифа стянула с шеи два шнурка, две подвески в виде пчелы, и, взяв камень у стены, разбила их.

— Теперь мы точно не связаны. Всё, иди к своей женщине! Вон как она смотрит… Ей придётся трудно. Будет скучать по дому. Ничего, вы будете счастливы… Я вижу ваших детей. Иди, чего встал! Мы ещё увидимся, дважды, пока Великий Гончар не призовёт нас к себе. Ещё поговорим.

Вскоре после этого Поно решил, что надо бы примириться с музыкантом, раз уж он так дорог его сестре. На одном из привалов, пока разводили костры, он увязался за мужчинами к реке, повёл своего быка. И музыкант гнал своего, чёрного, с высокими рогами. Поно задумался, с чего бы начать беседу.