Олли Бонс – Клыки Доброй Матери (страница 101)

Его судьба ждала где-то далеко впереди. Ему ещё предстояло найти её, а Марифу уже почитали. Она уже видела больше, а он был мальчиком, одним из многих. Ходила со вскинутой головой, с этой улыбкой — какое она имела право быть выше него, она, женщина?

Когда мужчины приехали, чтобы забрать его и других, он не попрощался с сестрой.

Он помнил принесённые клятвы. Это было в Таоне, в потайной комнате за лавкой зеленщика, старика — никто из соседей не знал, что прежде он был кочевником. Они рассеялись по всей Сайриланге, их старики, вели жизнь торговцев и нищих, перевозя туда и сюда детей, которых искали Творцы.

Колыбель не была золотой. Деревянная, растрескавшаяся, может, со следами позолоты, давно уже стёртой касанием многих рук. Мальчики стояли, взволнованные. Рядом ждали мужчины. Тех, кто прошёл посвящение, выпускали наружу. Слышно было, там их встречали приветственным рёвом.

Тот, кто шёл перед Йовой — Дахи, один из его друзей, — дал клятву и разрезал запястье. Он поднёс руку к губам младенца, но тот отвернулся, и, не открывая глаз, заплакал.

Двое тут же схватили мальчика под руки. Третий вонзил ему в сердце нож. Мальчик стал бы предателем, сказали они. Дети не ошибаются. Дахи не успел понять, он ещё улыбался, радуясь, что станет мужчиной. С этим лицом он и умер.

Йова взял нож, поклялся беречь детей ценой собственной жизни, разрезал запястье и дал им напиться. Они приняли его кровь.

Он вышел, встреченный рёвом. В ту ночь младенцы плакали ещё дважды.

Он помнил свой первый бой. Бой ли? Рыбацкое поселение, даже не названное, и такое бедное, что они потом едва смогли найти два-три браслета, чтобы вплести в волосы. Помнил мальчика младше него, что не успел выпрямиться у низкой двери, только вышел — что-то держал в руках, думал сражаться — и упал. Кровь толчками текла из шеи. Йова стоял над ним с длинным ножом и смотрел в мертвеющие глаза. Они оба были тогда напуганы, подумал он. Потом он уже так не боялся, и не запоминал других.

Он помнил, как смотрела Марифа, когда он вернулся домой. Разве она обрадовалась? Братьев, что стали мужчинами, встречают не так. Они заслужили, люди Сайриланги, они ненавидели их — они заслужили смерть.

Йова мог взять любую в тот вечер, и он нарочно выбрал одну из подруг сестры и нарочно причинил ей боль.

Он помнил, как стал предводителем, выиграв поединок. Помнил кровавый туман и мокрую чёрную землю, и как стоял на колене над телом прежнего вождя. Он бросил вызов и победил — о, как на него потом смотрели все женщины! Только не Марифа, только не она.

Он помнил, как дети проснулись. Как едва не загнал быка, получив весть. Как качал их на руках, смеясь — он, свидетель чуда, о котором другие вожди могли только мечтать! — и как они улыбались ему. Им нашли кормилицу в одном из разорённых поселений, а после убили, чтобы не болтала. Дети росли быстро.

Они ели и пили, как обычные дети, и больше не хотели людской крови. Рано заговорили. Но обряды посвящения с тех пор не проводились, и Йова не знал, кому из подросших юношей может верить. На всякий случай не верил никому. С ним была только сотня. Его братья. Он отдал бы жизнь за каждого, а они — за него.

Пророчество гласило: когда дети проснутся, они пробудят каменного человека, и тот укажет путь к источнику. Дети, вечно юные, пришли на свет первыми. Сразу рождённые бессмертными, они не пили из источника, а оттого не знали, где он. Они пробудились, когда их отец, Великий Гончар, одряхлел, и не хотели тревожить его. Им нужен был каменный человек, и тогда Йова сговорился с Бахари.

Он делал всё, о чём просил старый пёс. Слал кочевников разорять поселения — чаще не своих проверенных людей, а вчерашних мальчиков, ставших мужчинами после того, как боги проснулись. Эти мальчики и не знали, что прежде было иное посвящение. Иногда нападения затевались ради одного человека. Йова понимал, что у Бахари свои цели, но молчал. У него тоже были свои.

Он получил то, о чём не мог и мечтать, как и сказала Тари-вещунья, да вылепит ей Великий Гончар достойную жизнь. Но в одном так и не согласился с ней: он не нуждался в советах. Не в советах Марифы. У него наконец было то, в чём он её превзошёл — не ей одной смотреть свысока! — и сознаваться ей он и не думал.

Она не знала, не должна была, не имела права знать — и всё же посмела сюда явиться и говорить с ним так, будто он допустил ошибку! Она не была лучше него. Только не она.

Дети тоже всегда смотрели так, будто знали больше. Иногда ему становилось не по себе от этих взглядов. И ещё он всегда думал: как вышло, что Добрая Мать, чёрная ведьма, дала кочевникам этих детей и велела о них заботиться? Как они к ней попали?

«Эти дети, которых вы бережёте — ты веришь, они вправду дети Великого Гончара?» — спросила Марифа однажды. Дети тогда уже проснулись. Он приехал на Ломаный берег с чувством превосходства, гордость переполняла его, но после этих слов пришёл страх. Ведь Марифа не могла узнать, что дети проснулись? Он хотел её ударить, но она была не просто его сестрой, а вещуньей, а он был вождём. Он сдержался.

Его люди кочевали, нигде не задерживаясь подолгу. Йова начал бояться, что Марифа прочтёт его мысли и узнает, где спрятаны дети. А дети порою пугали его, пропадая. Он всегда находил их рядом с быками. Дети не говорили, что делали, только улыбались и соглашались вернуться. Иногда быки слабели. Раз или два Йова нашёл следы укусов. Он хотел поговорить о том, а после помнил только, что говорил и остался доволен ответом, но сам ответ не припоминался, ускользал. Спрашивать ещё раз он не решился. Кто он такой, чтобы сомневаться в богах?

Тогда ещё мор не ходил за ними. Это случилось позже. Те, что стояли на страже, всегда засыпали и просыпались с тяжёлой головой, как после дрянного вина. Но мор никогда не трогал кочевников, и Йова верил, что боги их защищают. Он хотел в это верить.

Он вспомнил Чади, проклявшего их, и растёр землю пяткой. Чади был первым из братьев, кого коснулся мор. Они убили его своими руками, они сожгли тело. Йова сам отдал оба приказа. Ведь это был мор, или они ошибались?

«Чтоб вы сдохли! — прозвенел в голове голос Чади. — Чтоб вам не дойти…»

Сколько же всего Йова сделал, чтобы пройти по этому пути — и в конце оказаться здесь, у вершины, куда каменный человек смотрел остановившимся взглядом. Там кочевники нашли пересохший источник, обложенный камнями, и каменную чашу, с виду очень старую. И ни следа города, ни единого камня, ни намёка, что здесь когда-то стояли стены!

И вот его боги бессильны. Он сделал всё, а пророчество не сбылось, и сестра предала его, привела сюда чужаков. Что он мог теперь? Только верить, что не ошибся. Только защищать то, во что верил. Гордость — последнее, что у него осталось. Гордости, если подумать, всегда было с избытком.

— Готовьте луки! — велел он и подошёл к краю, но не слишком близко. У людей на той стороне было преимущество: они стояли выше, и луки их были длиннее. Их стрелы долетят сюда, а в том, что кочевники до них достанут, Йова сомневался.

Он стоял, глядя на того, кто, несомненно, был предводителем чужаков — огромный мужчина, почти на голову выше тех, что стояли с ним рядом. Они говорили о чём-то, указывая сюда. Женщины били в бубны — Йова проткнул бы каждый.

— Станем ждать тут? — спросил у Йовы один из его людей, подходя. — Или отступим дальше, к тому холму? Эх, если б там были стены!..

— Ты что, глупец? Конечно, останемся тут! Пусть только сунутся через провал, накроем их стрелами. Им не пройти! Эй, разбирайте шатры, тащите сюда всё, что может служить укрытием!

— А… — ответил кочевник и всхлипнул. Йова, быстро поглядев на него, увидел торчащую из шеи рукоять ножа. В следующий миг один из тех, что стояли с луками наготове, осел на землю с ножом в глазнице.

Из края тумана, заполнившего ущелье, из голубой пелены, так похожей на небо, выросли трое с мечами в руках и бросились вперёд. За их спинами лучники выстрелили с колена.

— К бою! — запоздало крикнул Йова, сам выхватывая меч. — К бою, братья!

Глава 29. Битва

Бубны рокотали. Пальцы женщин били по ним так часто, что нельзя было различить отдельных ударов. Только гул и тонкий звон медных колец.

Поно подумал: эта музыка похожа на туман. Втекает в голову, и не остаётся мыслей, не остаётся страха. Он удивился, что не боится.

— Лучше бы вам уйти, — сказал толкователь, подходя, и оглянулся через плечо.

В этот самый миг всё началось, и всё слилось в одно, как частые удары по туго натянутой коже.

У дальнего края ущелья из тумана выпрыгнули трое. Два кочевника упали прежде, чем до них достали мечи, и лучники с тропы поразили ещё двоих.

Дорожка огня потянулась от них к этому краю, отмечая сокрытый в голубом тумане путь. Чёрный Коготок заревел и первым бросился вперёд, обнажив меч, и его люди с криком последовали за ним. Заглушая бубны, запели стрелы, пронеслись над ущельем и накрыли кочевников, оказавшихся слишком близко к краю.

Кочевники растерялись, но лишь на мгновение. Выхватив кривые мечи, вступили в битву, и Поно видел, как погиб один из троих смельчаков, когда клинки вонзились ему в бок и грудь, и как исчез из виду второй, окружённый — и как один из лучников, вскрикнув и вскинув руку, упал в провал, убитый стрелой.