Оллард Бибер – Привидения в доме на Дорнкрацштрассе (страница 11)

– Капиталы я уже перевел в иностранные банки. Все ценное заберем с собой.

– Как же ты заберешь наши мануфактуры?

Павел Николаевич подивился вдруг проявившейся хозяйственности супруги. До сих пор она ни разу не продемонстрировала своей озабоченности делами мужа – напротив, вместе с дочерьми успешно тратила доходы, приносимые текстильным бизнесом. Спокойно ответил:

– Попытаюсь продать. Много за это уже не возьмешь, но что ж…, – Павел Николаевич нервно сунул руки в карманы так и не снятого теплого пальто. – Когда речь идет о сохранности головы, приходится чем-то жертвовать.

Супруга снова пустила слезу, к ней присоединились дочери. Севрюгин топнул ногой:

– Довольно! Начинаем собираться. И держите язык за зубами!

Перепуганная Марья Никитична почти завопила:

– А на чем же мы поедем, Пашенька? Война ведь.

– Железные дороги работают. По Николаевской до Петрограда, оттуда с Варшавского вокзала на Норд-Экспрессе сначала по Варшавской ветке до станции Вержболово, а оттуда по Прусской восточной дороге через Берлин до самого Парижа. Не пропадем, голубушка. Капитал – он везде капитал, и у немцев, и у французов…

Успокоенные главой семейства домочадцы принялись за сборы. Они заняли две недели. Это время в основном было потрачено на споры матери и дочерей о том, что брать с собой, а что оставить. Павел Николаевич молча наблюдал за этим, но в женские разборки не встревал. Закончив официальные дела, он то и дело наведывался в собственный кабинет, где подолгу размышлял, что делать с его личным богатством. Кое-что он продал, но оставалось много вещей, расстаться с которыми было выше сил Павла Николаевича. И он тщательно упаковывал каждый предмет, который занимал свое место в одном из прочных чемоданов "Самсон", приобретенных Севрюгиным задорого по такому случаю. Однажды, забыв о существующем в доме запрете, супруга без стука вошла в кабинет. Павел Николаевич как раз занимался упаковкой канделябра о четырех подсвечниках. Он сверкнул глазами, а Марья Никитична, уставившись на канделябр и словно вспомнив что-то, прошептала:

– Паша, уж не тот ли это канделябр?

– Какой – не тот? – вспылил Севрюгин.

– Из церкви Святителя Григория Богослова.

– С чего ты взяла?

– Тогда ходили слухи, что именно четыре подсвечника имел тот церковный канделябр.

– Ну и что? Мало ли канделябров с четырьмя подсвечниками? Не лезь не в свое дело.

Но супруга продолжала твердить:

– Еще ходили слухи, что он когда-то принадлежал императорской семье…

Павел Николаевич резко обернулся:

– Где он, твой император? Не слыхала, что он отрекся от престола?

Павел Николаевич взял Марью Никитичну за плечи, развернул ее в сторону двери и легонько подтолкнул. Она поняла, что разговор закончен, но перед самой дверью вдруг снова повернулась лицом к супругу.

– Кстати, все забываю спросить. А как же наш дом? Ты его тоже продашь?

– Нет, дом пока остается на прислугу. Мало ли что еще может произойти. Все должно выглядеть так, словно мы едем за границу на отдых. Так и отвечай при возможных расспросах.

Севрюгин многозначительно посмотрел на супругу, и она поняла, что сказанное есть последнее, что ей надлежит знать. Дверь за ней затворилась, а Павел Николаевич продолжил упаковывать чемоданы.

Когда к особняку Севрюгиных подъехал заказанный Павлом Николаевичем автомобиль, чтобы отвезти на вокзал все семейство вместе с багажом, слуга на все случаи Прохор принялся загружать в автомобиль собранные чемоданы и сундуки. Павел Николаевич суетился, отдавая Прохору указания. За всем этим молча наблюдала молодая служанка Груня. Всякий раз, когда хозяин пробегал мимо Груни, она жестами пыталась привлечь его внимание. Севрюгин не обращал на нее внимания, пока она плачущим голосом не позвала:

– Павел Николаевич, задержитесь.

– Чего тебе? – грубовато спросил Севрюгин, хотя понимал, о чем пойдет речь.

– Как же я, хозяин?

– А как и раньше. Дожидайся, пока вернусь.

Груня, уже две недели наблюдавшая за суетой в доме хозяев, считала, что все это неспроста и не похоже на простую заграничную поездку. Она была беременна от Павла Николаевича, и сердце ее разрывалось от неопределенности и беспокойства за собственную судьбу. Ей казалось, что она видит хозяина в последний раз. Сказала, пустив слезу:

– Похоже, Павел Николаевич, не свидимся мы больше.

– Уймись, дуреха. Дожидайся и ни о чем таком не думай. Денег я тебе дал. На некоторое время хватит.

Груня сделала шаг вперед. Ноги едва держали ее. Севрюгин быстро проговорил:

– Еще раз говорю, не дури. Вон уж Марья Никитична на нас взгляды бросает.

Супруга Севрюгина давно подозревала, что Павел Николаевич имеет связь со служанкой, но деликатно помалкивала в надежде, что супруг скоро перебесится. Теперь же, исподтишка наблюдая за этой сценой, невольно порадовалась предстоящему отъезду. Любовная связь Севрюгина была для нее пока единственной причиной в пользу отъезда. В это время Груня отступила, а Павел Николаевич твердо сказал:

– Ну все. Ступай. Я напишу.

От Николаевского вокзала Москвы до Николаевского же вокзала Петрограда по Николаевской дороге всего-то часов двадцать, потом короткий переезд на Варшавский вокзал – и вот уже темно-коричневые вагоны Норд-Экспресса плавно поплыли , оставляя позади себя Варшавский вокзал Петрограда. В одном из своих вагонов поезд уносил семейство фабриканта Севрюгина навстречу новой неизвестной жизни. На станции Эйдкунен (в двух километрах от русской Вержболово) уже на прусской стороне пассажиров на той же платформе пересадили в точно такие темно-коричневые вагоны поезда, стоящего под парами уже на узком европейском железнодорожном пути. Теперь все технологические проблемы позади, и Норд-Экспресс беспрепятственно продвигался по немецкой территории. Вот он Берлин, потом Ганновер – Севрюгины с восторгом смотрели в окно спального вагона, проезжая на тихом ходу через немецкие города. Павел Николаевич, глядя в расписание, удовлетворенно отметил про себя, что скоро уже Кельн, а там и до французской границы рукой подать. "Получилось!" – пело его сердце.

Незадолго до Кельна поезд вдруг остановился. По вагонам побежали люди в немецкой военной форме. Пассажиры испуганно переглядывались, спрашивая друг у друга причину остановки. Но никто ничего не знал и не понимал. Примерно через час всем было объявлено, что в связи с военным положением поезд дальше не пойдет. Будет сформирован обратный состав, и пассажиры через несколько часов смогут отправиться назад в Россию за счет немецких властей. Севрюгины, распахнув глаза, смотрели на немецкого офицера. По-немецки никто не понимал, но офицер, посмотрев на дочерей Павла Николаевича, вовремя сообразил и заговорил по-французски. И он не ошибся. Обе дочери бойко вступили в разговор. Обрадованный отец напряженно ждал. Старшая Анастасия наконец сказала:

– Отец, немецкий офицер говорит, что наша семья может остаться в Германии, – дочь запнулась и добавила, посмотрев сначала на отца, потом на мать. – Если мы, конечно, желаем. Господин офицер знает, что в России какие-то беспорядки.

Они остались. На платформе, возле кучи багажа, Павел Николаевич, окруженный дочерьми, изучал карту Германии. От станции, где их высадили, ближайшим городом, о котором что-то слышал Павел Николаевич, был Висбаден. А что он о нем слышал? Старшая Анастасия сказала:

– Как же отец? Этот город любили русские Достоевский и Тургенев.

Слова дочери произвели магическое действие. Решение было принято. Семейство кое-как добралось до Висбадена и разместилось в отеле, название которого так и не отложилось в голове взвинченного произошедшим Павла Николаевича.

А вскоре бывший фабрикант Севрюгин, разобравшись в обстановке, купил дом в предместье Висбадена Игштадте.

9

Преступники, безусловно, продолжали творить свои черные дела, но живые жертвы их преступлений не спешили обратиться к сыщику Максу Вундерлиху за справедливым возмездием. В последний раз к кнопке в бронзовом обрамлении прикасалась рука Катрин Бергер, его потенциальной новой помощницы. Сейчас она, пожалуй, сидит в университете на каком-нибудь семинаре, а у него нет никаких оснований позвонить ей и предложить "выйти на работу". Как будущему следователю ей пока не за кем следовать.

Отсутствие клиентов напрягало его. Появись сейчас хотя бы какой-нибудь со своим хотя бы каким-нибудь делом, он был бы бесконечно счастлив. Тогда бы в голову не лезли всякие посторонние мысли, побуждающие к очередному сеансу философствования, который мог иногда так разбросать мозги, что после завершения сеанса их приходилось долго собирать, прежде чем они вновь приобретали способность к концентрации на конкретном деле. Вот, например, рассуждения о судьбе убитого в 45-м русского тоже можно отнести к категории посторонних мыслей, и, слава богу, не без помощи Катрин Бергер ему удалось избавиться от этого наваждения. Или не удалось? Помощница обещала при случае что-нибудь разузнать. Ну и пусть разузнает. Какое ему теперь до этого дело? Найдет она какого-нибудь потомка или не найдет – какое благо и кому будет принесено через столько лет? Есть ли сегодня кому-то до этого дело? Но это там, в России… Ниточка-то тянется отсюда, из Германии. А сыщик Вундерлих так и не попытался потянуть за ее конец, который находится в Висбадене, где-то на Дорнкрацштрассе. Там тоже еще могут жить потомки того, кто написал то письмо в Россию. В каком это было году? Неизвестно. Можно лишь утверждать, что это случилось до 45-го. Даже, наверное, до 42-го. Ведь этот русский мог попасть на фронт примерно в это время. Макс ущипнул себя за мочку уха. Его снова понесло. Какая разница, когда было отправлено письмо. Его снова завертел вихрь посторонних мыслей. Бегом, бегом отсюда. Никакой Дорнкрацштрассе, никаких германских потомков… Зачем думать о них? Им точно все равно, что произошло с русским из 45-го. О мозг, чем остановить твою пустую работу? Только другой более рациональной…