Оливия Вильденштейн – Жестокие наследники (страница 43)

— Это земной год рождения моего деда…

Коробка взвизгнула.

Я зажала уши ладонями, когда Римо выдал новую порцию ругательств и попробовал две другие комбинации. Его год рождения: 2018 — почему он решил, что это может быть кодом, было выше моего понимания — и затем текущий земной год: 2124. А затем он набрал 2-0-3, его указательный палец завис между цифрами пять и шесть.

— Какой у тебя год рождения? — прокричал он, перекрывая громкий визг.

— Пять!

Он набрал пятерку. Клавиатура продолжала издавать трели, а индикатор оставался красным.

Римо ударил по нему кулаком. Свет волшебным образом не погас и не затих. Римо зарычал и поднял пальцы к стенкам коробки, пытаясь оторвать её от стены, но, как и кирпичи за ней, коробка была неразрушимая.

Тяжело дыша, он опустил руки и сжал их в кулаки по бокам.

Я ломала голову над комбинациями, но их было слишком много, чтобы пробовать. Я оглядела комнату в поисках цифр. Ни одна из них волшебным образом не появилась ни на стенах, ни на столах. Единственной вещью, которая волшебным образом появилась в этой комнате и которой там раньше не было, был чёртов пирог.

Римо, должно быть, проследил за моим взглядом, потому что что-то пробормотал — возможно, прорычал, но поскольку мои ладони всё ещё были прижаты к голове, это прозвучало неразборчиво.

Внезапно пронзительный вой прекратился. Мы оба повернулись обратно к коробке, надеясь обнаружить, что свет погас. Но нет. Он просто снова начал мигать, а затем снова раздались звуковые сигналы. Я опустила руки, звук был терпимым, но определённо не из приятных.

— Какой год рождения у Лайнуса? — хрипло спросил Римо.

— Эм. В начале 1800-х годов, но я не знаю точной даты.

— Что ж, это поможет.

Я бы показала ему язык, если бы не была так занята тем, что грызла свою нижнюю губу.

— Ему было сорок четыре, когда он умер.

Я вспомнила это, потому что Ибе только что исполнилось сорок четыре, и он упоминал что-то о том, что ему было столько же лет, сколько его отцу в День Тумана.

— Он когда-нибудь жил на Земле? Потому что, если бы он это сделал, это изменило бы расчёты.

— Я не знаю…

Римо вздохнул.

— Ну, он умер в тот год, когда я родился. А сорок четыре умножить на пять — это…

— Двести двадцать.

— Итак, это означало бы, что он родился в…

— 1803 году, — сказала я, почти не задумываясь.

Римо приподнял бровь.

— Что? Я люблю математику.

— Я вижу это.

Он снова поднес руку к клавиатуре и набрал 1-8-0-3.

Свет и звук снова сошли с ума.

Он набрал 1800 и все остальные комбинации, пока не дошёл до 1810.

Я схватилась за уши, потому что цепляться за чертову коробку было бесполезно. Я знала, что тюрьма не должна быть весёлой, но да ладно… это выводило пытки на совершенно новый уровень.

Сосредоточившись на своём дыхании, я попыталась представить, какие четыре цифры могли прийти в голову Грегору и Лайнусу в их хитроумных мозгах. Я набрала год рождения Ибы — неправильно — дату рождения моей бабушки по отцовской линии — неправильно — затем 0000 — неправильно. Я зарычала.

Я подошла к бару, схватила долбаную обжигающе горячую сковороду и запустила ею в коробку для запекания. Всё, что из этого вышло, это большое жирное ничто. Нет, это было неправдой. Это привело к беспорядку. Кусочки коржа и клейкой начинки скатывались по кирпичам, темнея на растворе. Когда сковорода упала на пол, её звон был едва слышен из-за шума и гама.

Задыхаясь от ярости, я превратила свою пыль в дубинку. Римо отступил на несколько шагов назад и скрестил руки на груди. Очевидно, он не собирался меня останавливать. Хорошо, потому что я могла бы пристукнуть его, если бы он попытался. В ушах звенело, локоть болел, я замахнулась дубинкой в коробку-измельчения-мозгов. Она не сломалась. Даже не откололась. В отличие от моих барабанных перепонок. И моё здравомыслие. И мой локоть.

Небеса, мой локоть…

Пот струйками стекал у меня по затылку, пропитывая всё ещё влажный костюм. Подумать только, час назад я нежилась в ванне, удивляясь, почему моя кожа не блестит, когда намокает. Какие мелочные, ничтожные размышления.

Зарычав, как тигр, я нанесла ещё один удар. Дубинка вылетела из рук, ударилась о стекло и упала, а затем покатилась к ботинкам Римо.

Он наступил на неё, но не наклонился, чтобы поднять.

— Всё выплеснула?

Я баюкала свой локоть.

— Нет. Даже близко нет. Когда я увижу Грегора… — я замолчала.

Когда… Какой опасной вещью был оптимизм — он заставлял тебя верить в чудеса.

— Сосредоточься на этом. О том, что ты с ним сделаешь, когда увидишь его.

Резкий звонок снова превратился в отрывистую трель, каждый такт был похож на скрежет гвоздя по гладкому куску грифельной доски.

Скрежет. Скрежет. Скрежет.

— Клянусь, именно поэтому мы не встретили ни одного заключенного. Они все сошли с ума и положили конец своему жалкому существованию.

— Ты забываешь, что смерть, похоже, тут невозможна.

— Может быть, в этой камере так оно и есть.

Его губы горько скривились.

— Я говорю, что мы этого не узнаем.

Я уставилась на звенящую коробку, затем нахмурилась, заметив, что поверх чёрточек появились буквы. ПОПЫТКА. Затем: ПОСЛЕДНЯЯ. Попытайся в последний раз? Последняя что? Последний день…

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной. Последняя попытка? — голос Римо, казалось, усиливался стеклянным фасадом.

Что произойдёт, если мы потерпим неудачу? Я не осмеливалась высказать своё беспокойство вслух. Я даже не хотела предполагать, что могло бы произойти, потому что, зная Грегора, это было бы хуже смерти.

Шум в моих ушах усилился, отдаваясь в висках.

— Не думаю, что это дата.

Римо нахмурился.

— Твой дедушка обожает дурацкие игры. Я думаю, что это просто ещё одна из них. Мне кажется, что эти четыре цифры соответствуют чему-то в гостинице.

Я уже была за стойкой, поднимала бутылки с алкоголем, проверяла этикетки.

— Посмотри на столы и стулья. Может быть, на одном из них вырезан номер.

Я не была уверена, что Римо согласится. Он был не из тех, кто подчиняется приказам. Особенно от меня. Он оглядел зал, где стояло около дюжины столиков, а затем, словно решив, что моя идея не совсем нелепа, направился к ближайшему. После того как мы обыскали весь ресторан, Римо объявил, что направляется на второй этаж. Прежде чем уйти, я в последний раз оглядела комнату, заметив, что пирог дематериализовался. Хотя на кирпичах не осталось жирных следов, его сладкий маслянистый аромат витал в воздухе, как дым от жирного костра.

У меня скрутило желудок. Когда его не вывернуло наружу, мне стало немного легче дышать. Ну, настолько легко, насколько это было возможно, когда слова «ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА» продолжали мигать, перемежаясь непрерывным звуковым сигналом.

Перед уходом я попробовала воспользоваться раковиной за стойкой бара, но оттуда не выплеснулось ни капли воды. Во рту у меня пересохло, как на дороге в Приграничной стране. Я прямиком направилась на кухню, сделала несколько больших глотков из миски, радуясь, что у меня хватило предусмотрительности наполнить её, затем осторожно поставила на стол.

Я уже обыскала ящики и буфеты — всё пусто, — но моё внимание привлекла гравюра у дверцы шкафа. Я подошла к нему. Кто-то вырезал сердечко и поместил внутрь него имена БЛЕЙК + КЭТ. Холодок пробежал по мне. Был ли это тот самый Блейк, которого впитал в себя Джими Каджи, когда восстал из могилы? Были ли моя мать и Блейк любовниками? Нарисовала ли она сердечко? Неужели он? Было ли это вообще реально?

Моё имя прозвучало где-то за пределами кухни. Я оставила пометки на стене и поднялась наверх, чтобы найти Римо. К тому времени, как я добралась до лестничной площадки, я снова запыхалась.

— Нашёл что-нибудь? — с надеждой спросила я.