Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 60)

Гарриет некоторое время неуверенно стояла на месте, после чего отправилась на поиски знакомых лиц, но все, кого она встречала, спешили мимо, слишком погруженные в театральный мир, чтобы обратить на нее внимание. Только Якимов, уже наряженный в розовое трико и розовую бархатную мантию, остановился и спросил:

— Что случилось, дорогая моя? У вас встревоженный вид.

— Все встревожены, — ответила она. — Немцы почти вошли в Париж.

— В самом деле?!

На мгновение он опечалился, но тут же кто-то позвал его, и его лицо прояснилось. Он удалился, влекомый своими, куда более важными, делами.

Гарриет надеялась, что сможет помочь с костюмами, но она была всего лишь их автором. Все вопросы и жалобы адресовались хозяйке костюмерной — студентке с булавками во рту и иголкой и ватой в руках. Гарриет немного постояла рядом, надеясь, что кто-то обратится и к ней, но девушка торопливо и застенчиво улыбнулась ей, намекая, что прекрасно справится сама.

Гарриет никогда не поощряла студентов. На самом деле ее раздражало, как собственнически они относятся к Гаю и его времени, поэтому она понимала, что ей следует винить только себя за то, что с ней держатся скорее уважительно, чем дружелюбно.

Наконец она нашла Беллу, которая делила гримерку с Андромахой и Кассандрой. Девушки украдкой переодевались в углу, тогда как Белла, уже одетая, уселась перед зеркалом, критически и вместе с тем благодушно осматривая свое лицо, обильно загримированное белыми, желтыми, розовыми и коричневыми красками. Ее волосы стали светлее с момента их последней встречи и теперь были схвачены золотистой трубочкой и спускались хвостом по спине.

— Я принесла шифон, — сказала Гарриет.

— О, дорогая моя!

Не отрывая взгляда от зеркала, Белла протянула руку к Гарриет и пошевелила пальцами.

— Как великолепно! Atenţiune![71] Госпожа Прингл принесла нам чудесный шифон.

Вместе со статусом актрисы Белла, казалось, усвоила принятый в артистической дух товарищества.

Раздав шифон, Гарриет отправилась в ложу, украшенную золотом и бордовым плюшем, освещенную сейчас только светом со сцены. Она села за Фицсимоном, Добсоном и Фокси Левереттом, которые уже оделись к репетиции. Добсон и Фокси советовали Фицсимону закрепить свой успех, напихав чего-нибудь в трико.

— Я-то определенно подложу туда ваты, — сообщил Фокси, радуясь при одной мысли об этом. — Девушки здесь любят посмотреть на такое.

Гай на сцене, уже одетый Нестором, но еще не загримированный, ругал каких-то крестьян, которые конфузливо моргали в свете рампы.

— Что происходит? — шепотом спросила Гарриет у Добсона.

— Это рабочие сцены, — пояснил тот. — Гай весь день объяснял им, что делать, и тренировал их, но когда началась репетиция, оказалось, что они безнадежны. На самом деле им на всё это наплевать, конечно. Думают, что для этих иностранцев всё сойдет.

В редком для него приступе гнева Гай выстроил перед собой рабочих. Некоторые были одеты в потертые темные костюмы, словно нищие клерки, остальные — в полугородские, полукрестьянские одежды. Один из мужчин, такой тощий, что казался очень высоким, надел на голову коническую крестьянскую шапку. Некоторые лыбились, словно дивясь, что иностранец так пылко обращается к ним на их родном языке. Паре человек явно было неловко, и они стояли со смущенным видом, остальные же пребывали в ступоре, очевидно не понимая ничего даже на собственном наречии.

Насколько Гарриет удалось понять, Гай пытался донести до рабочих, что завтра в этом зале соберутся румынские князья, аристократы и политики, иностранные дипломаты и знатные люди всех национальностей. Это будет мероприятие невероятной важности, и каждый участник должен превзойти себя, достичь всех возможных и невозможных высот великолепия. На кону была судьба национального театра, честь Бухареста — да что там, честь всей Румынии.

Гай говорил всё громче, и трое сотрудников миссии утихли и тоже стали его слушать.

Слушая о возложенной на них ответственности, рабочие стали переминаться с ноги на ногу и покашливать. Один из них, коренастый и оборванный крестьянин с признаками врожденной идиотии на лице, расплылся в улыбке, не в силах воспринимать Гая всерьез. Гай ткнул в него пальцем.

— Вы! — воскликнул он. — Что вы делаете?

Это был монтировщик сцены. Невероятно важная работа, сказал Гай. Работа, от которой зависит успех всей постановки. Гай вперился в монтировщика взглядом, ожидая понимания. Тот снова ухмыльнулся, но, не встретив поддержки у товарищей, поник.

— А теперь, — продолжал Гай строго, довольный, однако, тем, что заставил рабочих слушать, — теперь…

Возвышаясь даже над самыми высокими из них, он вновь принялся излагать суть их работы.

Гарриет глядела на Гая, и сердце болезненно сжималось у нее в груди. К чему тратить столько энергии и творческих сил, думала она. Всё это ради любительской постановки, которая один раз пройдет в местном театре, и через неделю о ней все позабудут. Она понимала, что сама бы никогда не погрузилась в нечто столь эфемерное. Будь у нее силы, она бы схватила Гая и направила бы его силы на то, чтобы оставить отметку в вечности. Но он был рожден для того, чтобы пылать, и что оставалось делать, как не любить его?

В полночь рабочие всё еще репетировали свои обязанности, и Гарриет отправилась домой. Она слышала, как Гай и Якимов вернулись посреди ночи. Утром они ушли, не дожидаясь завтрака. Им предстояла генеральная репетиция.

Люди на улицах, казалось, пребывали в оторопи. Они бродили туда-сюда и спрашивали друг друга, что произошло. Красные стрелки в окне Немецкого бюро застыли. Неужели немецкие войска были вынуждены остановиться? Кто-то говорил, что у этого есть свои стратегические причины. Другие утверждали, что французы удерживают линию вокруг Парижа. Что бы ни происходило на самом деле, румынские власти скрывали информацию, «чтобы избежать паники», и международные линии были оборваны.

Гарриет отправилась в сад «Атенеума». Там тоже никто ничего не знал. Даже Галпин умолк, чувствуя, что конец близок.

— Что будет с нами? — спросила мисс Траслов, нарушив всеобщую задумчивость.

— Этого никто не знает, — ответил Галпин.

Наступила тишина, и журчание фонтана в ней казалось таким же монотонным, как молчание.

— Сегодня вечером спектакль, — сказала миссис Рамсден. — Уже неплохо.

— Как вы думаете, кто-нибудь придет? — спросила Гарриет. Теперь она опасалась, что зрителей не будет.

— Разумеется, — ответила миссис Рамсден. — Будет сэр Монтегю, супруги Вулли. Да все придут. Это у всех на устах, я вас уверяю.

— Хорошо, что можно чем-то отвлечься, — заметила мисс Траслов.

Остальные согласно закивали. Даже Галпин и Скрюби купили билеты.

— Я уже много месяцев не был в театре, — сказал Галпин.

— А я — много лет, — поддакнул Скрюби.

— Для нас здесь английская пьеса — это редкая радость, — сказала миссис Рамсден и вздохнула. — Люблю я театр.

Утро было жарким, а день обещал быть еще жарче. Солнце поднималось, пока не остановилось прямо над липами. Стол был украшен мельтешащим узором теней, и англичане притихли, подавленные жарой и дремой.

Сидя у фонтана, Гарриет вовсе позабыла про окружавший ее сад и мысленно перенеслась в английские поля, вспаханные и заборонованные, покрытые туманом. На фоне молочного неба высились вязы. Это зрелище было таким живым, что она поежилась от прохлады английского воздуха, — и тут на стол перед ней упал цветок липы, и она вдруг снова оказалась под жарким солнцем. Взяв цветок в руку, она уставилась на него, чтобы глаза перестало щипать.

Ей вспомнилось прибытие в Румынию и первые долгие солнечные дни. Это было непростое время, и всё же она думала о нем с ностальгией: ведь война тогда только началась. Она вспоминала себя в тот период: нервная, подозрительная, одинокая, в окружении незнакомцев, ревновавшая к друзьям Гая и к его вере в то, что в первую очередь он обязан всему окружающему миру. До замужества она была самостоятельной личностью. В браке же она словно стала одной из свиты Гая.

Она подумала, что только за несколько последних недель привязалась к городу. Она столкнулась с неизвестностью в одиночку. Тех, кто был рядом в эти дни, крепко связали их общие страхи, и они стали для нее старыми друзьями.

Она просидела с ними до конца дня, после чего вернулась домой, чтобы нарядиться к спектаклю.

27

На утренний показ «Троила и Крессиды» пускали только студентов, и билеты были дешевые. Вечерние же билеты стоили столько, что это создало ажиотаж и привлекло многих богатых румын и евреев, которые не могли себе позволить не показаться на таком мероприятии. Доходы предполагалось пустить на помощь неимущим студентам согласно схеме, разработанной Гаем и Дубедатом. Этот факт произвел чуть ли не больший фурор, чем цена билетов, поскольку румыны не в силах были поверить, что кто-то — пусть даже и англичане — может потратить столько сил на дело, не сулящее им никакой выгоды.

Никко официально попросил у Гая разрешения сопровождать Гарриет на спектакль и зашел за ней в половине восьмого. Нарядившись в приталенный смокинг и шикарную бабочку, он стал похож на сердитого черного котенка. Казалось, он вот-вот зашипит, но вместо этого он ослепительно улыбнулся и поцеловал ей руку.

— Гарри-отт, в знак внимания! — Он вручил ей розу из королевского цветочного магазина. — Я редко туда хожу. Не желаю приносить прибыль королю, который не просто бандит, но и обычный лавочник. Но сегодня, когда я проходил мимо витрины, я увидел эту розу и подумал о Гарри-отт…