Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 55)
— Da, da, precis[64], — согласилась она.
Он снова кивнул, ожидая, пока она уйдет. Она удалилась, мучимая сомнениями.
— Всё в порядке? — спросил Кларенс, заводя автомобиль.
— Не знаю.
Ей не верилось, что мужчина сразу же понял ее объяснения на ломаном румынском.
На обратном пути Кларенс свернул в улочку, представлявшую собой одну большую лужу, и остановился у склада — еще одной деревянной постройки, двери которой были заперты на засов. Там содержались товары, которые присылали из Англии для помощи полякам. Войдя внутрь вслед за мужчинами, Гарриет в изумлении уставилась на тюки льна, простыни, одеяла, подушки, рубашки, белье, сундуки с вязаной одеждой.
— Что вы будете со всем этим делать? — спросила она.
— Мы приехали сюда для того, чтобы это решить, — ответил Кларенс.
Разглядывая вещи, Гарриет ждала, когда начнется обсуждение, но мужчины молчали. Потрогав стопку рубашек, она предложила отвезти несколько штук Гаю.
— У него всего три штуки, — сказала она.
Кларенс выпятил нижнюю губу, приняв настороженный и важный вид.
— Я могу одолжить ему несколько штук, — сказал он по размышлении.
— Да, пожалуйста.
Гарриет принялась выбирать самые большие размеры.
— Погодите. — Кларенс подошел к ней с решительным видом, явно опасаясь, что она воспользуется его добротой. — Я одолжу ему две штуки.
Она раздраженно фыркнула.
— Да что вы, Кларенс, это не слишком много?
Кларенс еще больше заупрямился.
Стеффанески, упорно не замечая их разговора, сказал:
— Разве мы не должны решить, что делать с этими вещами?
— Мы могли бы продать их румынской армии, — сказал Кларенс.
Это неуверенное предложение было сразу же принято.
— Договорились. Я подожду в автомобиле.
Стеффанески вышел, оставив Гарриет и Кларенса наедине. Оба были крайне раздражены.
— А как насчет белья? — Гарриет принялась копаться в стопке фуфаек.
Кларенс отодвинул ее.
— Я должен отчитаться за эти вещи.
— У Гая почти нет белья.
Чем больше Гарриет настаивала, тем больше упорствовал Кларенс. Чем больше он протестовал, тем сильнее она настаивала. Наконец Кларенс сказал:
— Я одолжу ему две фуфайки и две пары панталон.
Она с вызовом согласилась, понимая, что он ожидал отказа.
Когда они покинули склад, Кларенс демонстративно запер двери. Гарриет, сердито улыбаясь, отволокла свою добычу в автомобиль, где сидел Стеффанески, привалившись к окну и кусая большой палец. Он смотрел в никуда.
Пока они возвращались в центр города, все молчали. Когда они добрались до перекрестка и статуи боярина Кантакузена, сумерки совсем сгустились. Клерки сражались за право сесть в трамвай. На Каля-Викторией толпа у Немецкого бюро пропаганды не давала проехать автомобилю.
— В окне появилась новая карта, — сказала Гарриет. Кларенс молча остановил автомобиль и вышел. Будучи выше румын, он легко изучил карту поверх их голов. Постояв немного на месте, он с деловым видом повернулся и открыл дверь автомобиля.
— Ну что ж, началось, — сказал он.
— Что началось? — спросила Гарриет.
— Вторжение Германии. Они вошли в Люксембург и уже дошли до Голландии и Бельгии. Заявляют, что движутся стремительно.
Когда он сел, ни Гарриет, ни Стеффанески не произнесли ни слова. Поежившись от нервного возбуждения, Гарриет подумала, что, пока они спорили о рубашках и панталонах, эти новости ожидали их, словно тигр, готовящийся к атаке.
— Это всё Бельгия виновата, — сказал Стеффанески. — Они не позволили довести линию Мажино до моря. Теперь, — он чиркнул пальцем по горлу, — Бельгии kaput.
Голос его звучал сердито.
— Еще нет, — сказала Гарриет.
— Подождите. Вы ничего не знаете. Но я — я видел, как двигаются немецкие войска.
— Да, но не тогда, когда им противостоит Британия.
— Подождите, — повторил Стеффанески бесстрастно.
Кларенс, сигналя, двигался сквозь толпу. Окна кабинета Инчкейпа не горели. Кларенс улыбнулся Гарриет, смягчившись под влиянием того возбуждения, что охватывает нас в поворотные моменты жизни. Она улыбнулась ему в ответ.
— Теперь-то это будет битва до победного, — сказал он. — Давайте выпьем.
24
В жизни Якимова наступили блаженные дни. Каждое утро ему приносили завтрак в комнату. Он убедил Гая, что лучше всего ему «работается» в постели, а Гай убедил Гарриет разрешить ему завтракать у себя. Конечно, его будили слишком рано. Деспина прерывала его сон грохотом подноса, сердито отдергивала шторы и громко хлопала дверью на прощание. Она вела себя возмутительно. Он был бы не против воспользоваться ее услугами: его одежда нуждалась в мыле и утюге; но она отказывалась иметь с ним дело. Верная своей хозяйке, она не одобряла его так же, как и Гарриет.
Сама Гарриет вела себя так, словно Якимова не существовало. Он всегда побаивался ее, но теперь, понимая, что Гай нуждается в нем и готов встать на его защиту, он уже не пытался умилостивить ее, а просто избегал.
В те утра, когда Гай не заставлял его идти на раннюю репетицию, Якимов после завтрака дремал, положив рядом «Троила и Крессиду». В комнате у него было две двери: одна вела в прихожую, другая — в гостиную. В блаженном полусне он слышал, как Деспина заканчивает уборку, а Гарриет хлопает входной дверью. Когда обе уходили, он поднимался, принимал ванну и одевался, наслаждаясь одиночеством.
Якимов не решался в одиночку приходить обедать в квартиру. Зная это, Гай посылал его за бутербродами, если был слишком занят на репетиции. Когда они приходили обедать вместе, Якимов сидел за столом молча. Его удручала простота еды, которую подавали у Принглов. Он мечтал о продуктах, которые видел в магазинах, — например, о плотной зеленой спарже, на которую даже попытался как-то намекнуть: «Говорят, превосходная вещь, дорогая моя, и сейчас ее сезон, так что стоит она немного». Но тщетно. В результате подобных ограничений он постоянно думал о еде — не потому, что был голоден, а потому, что тосковал по роскошной пище. Когда ему удавалось занять денег, он шел в ресторан, чтобы пообедать в одиночестве. Добсон отказывался давать ему взаймы, но ему иногда удавалось перехватить «тысчонку» у Фицсимона, красавца-секретаря, который играл Троила, или у Фокси Леверетта, которого взяли на роль Гектора.
Гай запретил Якимову брать деньги у студентов, но, когда кто-то из них одолевал его вопросами о том, как стать таким выдающимся актером, Якимов торопливо шептал: «Скажите, дорогой, а у вас не найдется пары леев?» — хватал предложенное и бежал с быстротой, которую Бэкон предпочитал секретности[65].
Кроме того, ему удавалось отложить немного денег во время походов в рестораны с Принглами. Гай щедро давал на чай, что Якимову казалось проявлением дурновкусия. Он всегда оставлял на столе пригоршню монет, и Якимов, учтиво пропуская его вперед, украдкой прятал их в свой карман.
Гай был до неприличия беспечен с деньгами. Как-то раз, когда они репетировали вдвоем, Якимов увидел, как Гай, доставая из кармана платок, выронил две банкноты в тысячу леев. Незаметно спрятав их, Якимов придумал какой-то предлог и отправился пообедать в «Чину», где вкусил на террасе долгожданной спаржи и послушал оркестр, который расположился на изящной платформе, отделанной в китайском духе, под цветущей канарской лозой.
В эти дни он вновь испытывал знакомое ему по жизни с Долли ощущение безопасности. Если он не знал, когда в следующий раз сможет поесть, то голод не давал ему ни о чем думать. Теперь же, лежа в постели, он размышлял о том, как нуждается в заботе и защите, и зачастую ронял слезу — сладкую слезу изобилия. В Гае он нашел своего покровителя. Более того, в отличие от Долли, Гай дал ему уверенность в том, что он заслужил свой хлеб. Он не просто обрел дом: его положение в стране также упрочилось. Миссия была на его стороне. Он трудился на благо Британии. Если бы его permis de séjour[66] отменили, Фокси или Фицсимон позаботились бы о его продлении. Кроме того, он вновь стал личностью, как в былые времена.
Он принимал восхваления скромно. Когда Фокси Леверетт сказал: «Да вы просто чудо, как вам это удается?», когда пышногрудые студентки окружали его с возгласами: «Князь Якимов, вы гений, расскажите нам свой секрет!» — он качал головой, улыбался и говорил:
— Не знаю.
И это была чистая правда.
С начала семестра младшие студенты остались на попечении английских учителей; старшие были заняты в пьесе. Только у нескольких были роли со словами; остальные играли солдат и свиту, но их вызывали на все репетиции, чтобы они тренировали произношение и знакомились с пьесой. Гай часто читал им небольшие лекции и пояснял сложные отрывки. Они стали постоянными участниками постановки, и Якимов был их идолом.
Его успех в роли Пандара удивлял его меньше, чем окружающих. Он всегда верил, что если по-настоящему приложит к чему-то усилия, то добьется впечатляющих результатов. В школе он играл роль классного шута, и один из учителей сказал:
— Якимов такой дурачок, что, верно, будет гением.
А Долли часто повторяла, что Яки не так прост, как кажется.
Он всегда полагал, что успех требует труда, а он терпеть не мог трудиться. Его поразила легкость собственного триумфа. Гай всего лишь подтолкнул его, и он без труда пришел к цели. Эта победа заворожила и в то же время успокоила его. Он знал, что эта пьеса приведет к чему-то большему. Она обеспечит его на весь остаток жизни.