Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 31)
— Мы женились в спешке. Нам подарили только пару чеков.
Они вернулись в гостиную, где их ожидал чай.
— У нас была очень пышная свадьба, — сказала Белла. — Мы приехали сюда с десятью чемоданами — набитыми
Гарриет признала, что их в самом деле приглашали только в еврейские дома, и Белла, удовлетворенная этим сообщением, собиралась что-то добавить, как вдруг заметила, что среди серебра чего-то не хватает. Она плотно сжала губы и с важным видом позвонила в колокольчик. В воздухе повисло многозначительное молчание. Когда в комнату вошла служанка, Белла произнесла всего два слова. Девушка ахнула и убежала, после чего вернулась с чайным ситечком.
— Ох уж эти слуги! — Белла с отвращением покачала головой. Вдруг оживившись, она принялась подробно рассказывать о румынских слугах. Их она разделила на две категории: честных кретинов и умных жуликов, причем слова «честные» и «умные» употреблялись, разумеется, исключительно для сравнения.
— А вам кто достался? — спросила она Гарриет.
Слуга Инчкейпа, Паули, вызвал для Гарриет свою кузину, Деспину.
— Она показалась мне не просто умной и честной, — сказала Гарриет, — но и крайне добросердечной.
Белла неохотно признала, что венгры в этом плане стоят «на голову выше» остальных, но была уверена, что Деспина «кладет себе в карман» всякий раз, когда ее посылают за покупками. Гарриет рассказала, что, увидев стенной шкаф, который в их квартире выдавали за комнату для прислуги, Деспина упала на колени, поцеловала Гарриет руку и сказала, что она наконец-то сможет жить вместе с мужем.
Беллу в этом рассказе ничего не удивило.
— Ей вообще повезло, что у нее будет хоть какая-то комната, — заметила она и тут же вернулась к вопросу настоящих румын, познакомиться с которыми у Гарриет не было шансов. — Они невероятные снобы, — повторяла она, приводя всё новые и новые примеры их замкнутости в своем кругу.
Гарриет вспомнилось, как госпожа Флор говорила, что евреи замкнуты в своем кругу, потому что их не пускают в другие. На чем же, интересно, основывается снобизм румын?
— Возможно, они страдают от ощущения собственной чуждости, — сказала она.
Эта идея была для Беллы в новинку и немало ее удивила.
— Но кто же их отчуждает? — спросила она встревоженно.
— Мы, разумеется. Иностранцы, а также евреи, которые управляют их страной вместо них, потому что они сами чересчур ленивы.
Белла несколько мгновений размышляла об этом с приоткрытым ртом, после чего рассмеялась и сказала:
— Ну не знаю. Некоторые из них до сих пор очень богаты, но с английскими или американскими состояниями это, конечно, не сравнить.
До того она говорила осторожно, тщательно подбирая слова, но теперь от возмущения ее речь преисполнилась пылом.
— А когда вас всё же приглашают — какая скука! Вы не поверите! Никакого вам уютного домашнего вечера — всё исключительно чопорно, все разряжены в пух и прах. Прежде чем что-то сказать, несколько раз подумаешь. А еще ведь надо притворяться, будто не понимаешь мужских шуток! Сидишь словно кукла. Господи, иногда я готова была снова оказаться в Рохамптоне[38], лишь бы сбежать оттуда. Можно подумать, что все дамы там исключительно девственницы, а это не так, уж
Подобная дерзость в попрании всех приличий воодушевила Беллу, и она расхохоталась, откинув голову и демонстрируя крупные, белые, здоровые зубы. Гарриет тоже рассмеялась, чувствуя, что они наконец-то нашли общий язык.
— Съешьте еще кекс, — предложила Белла. — Это из «Капши». Мне бы надо воздержаться, я набираю вес. Но я так люблю поесть!
— У жизни здесь есть свои преимущества, — заметила Гарриет.
— Безусловно. Когда я только приехала, английские женушки смотрели на меня свысока. Они считали, что выйти замуж за румына — значит уронить себя. Но они не знают моего Никко. Он показал мне, что англичанки ничего не понимают.
Гарриет рассмеялась.
— Ну что-то же они должны понимать.
— Самую малость. И уж точно не те, кто здесь жил. А теперь они все возвращаются. Старая матушка Вулли написала мне, что, мол, ее Джо такой же, как остальные мужчины, когда она уезжает, он болеет. Можете представить? — Белла расхохоталась так, что ее пышная грудь заколыхалась. — Мой Никко говорит, что все эти старики развели панику только ради того, чтобы избавиться от жен.
Она утерла слезу.
— Ох, дорогая моя, какое же это облегчение — поговорить со своей ровесницей. С англичанкой, я имею в виду. Тем более теперь, когда Никко уехал.
— Он уехал?
— Вызвали в полк. Вчера пришли бумаги, и он уехал. Сегодня утром я ходила к его старшему офицеру. Тот еще жулик. Я только в октябре устроила так, чтобы Никко освободили от службы на полгода, а тут его снова вызвали. Госпожа Никулеску, говорит этот тип, у меня ведь тоже есть начальник. И чего же ему надо, спрашиваю я. Как обычно, сто тысяч леев! Я ему так и сказала: если эта война затянется, вы меня разорите. А он только смеется.
— Вы, наверное, свободно говорите по-румынски?
— Говорят, что свободно. Я занималась языками. Мы с Никко познакомились, когда я училась в Лондонской школе экономики. Я знаю французский, немецкий, испанский и итальянский.
— Как и София Оресану. Вы, наверное, ее знаете?
Белла скривилась.
— Она же просто обычная… гм!
— Вы думаете, что она?..
— Уверена.
Гарриет путалась в свободных нравах своего поколения и не решалась так открыто обвинять Софию, но, слыша, как решительно об этом говорит Белла, — точно так же как на подобные темы высказывалась тетушка Гарриет, — поверила ей.
— Никко велел мне молчать, но в самом деле! Эта девушка буквально виснет на вашем муже! Это позор. Честно говоря, мне кажется, вам не следует с этим мириться.
Нарушая запрет мужа, Белла захлебывалась эмоциями.
— К чести Гая надо сказать, что сплетен было немного.
— А что, они были?
— Ну разумеется. А как же иначе? В этом-то городе.
— Уверена, что Гай не понимает…
— Наверняка не понимает. Но ему следовало вести себя разумнее. Такая ради британского паспорта пойдет на что угодно. На вашем месте я бы положила этому конец.
Гарриет молчала. Услышав, что Гаю «следовало вести себя разумнее», она была потрясена, словно ей открылась неведомая ранее правда.
Когда пришла пора уходить, Белла проводила Гарриет в холл. Пол был выложен черно-белой мозаикой, стены были гладкими как шелк.
— У вас замечательный дом, — сказала Гарриет. — Наш такой ветхий, что кажется, будто ветер продувает его насквозь.
— Это же Blocşul Cazacul, — рассмеялась Белла. — Его построил Хория Казаку. Его девиз: «Santajul etajul»!
— Что это значит?
— Он финансист, но состояние сколотил на шантаже. Примерно это значит: «Каждый шантаж строит новый этаж». Это плохо даже для Бухареста.
Чувствуя себя обязанной Белле за предложение дружбы, Гарриет спросила, какие у нее планы на Рождество.
— Останусь дома, разумеется, — ответила Белла. — Кто же меня пригласит без Никко.
В ее словах звучала горечь, и стало понятно, что попытки занять свое место в ряду «настоящих румын» даются ей нелегко.
Гарриет сжала ее руку.
— Так приходите же к нам на ужин.
Общие залы «Атенеума» так и кишели посетителями. В первое военное Рождество о войне предпочли забыть. Из памяти исчезла сама угроза вторжения. Здесь всегда жилось непросто, и люди быстро приходили в себя после потрясений — словно кролики, сбежавшие из силков. В главном зале сидели с напитками румыны, и от них исходили волны уверенности и независимости.
Новая атмосфера, обосновавшаяся в городе, проникла и в бухарестские газеты: они писали о поражении Германии в битве у Ла-Платы и о том, что финны оставили с носом русских оккупантов. Возможно, Силы Зла были не такими уж и сильными! Возможно, военная угроза оказалась пшиком! Но, как бы то ни было, Румынии было нечего бояться, ведь это страна с большими запасами, надежно укрытая от чужих ссор за покрытыми снегом горами.
В зале для завтраков эти самодовольные настроения уже не ощущались. Добсон представлял капитана Шеппи тем, кого он сам пригласил на обед. Здесь сам воздух был заряжен тревогой. Добсон, несмотря на всё свое обаяние, оказался крайне беспокойным хозяином. Увидев Гарриет, он заявил, что должен представить ее Шеппи, но тот был окружен людьми.
— Тогда чуть позже, — сказал Добсон, оставил ее и направился к Вулли, который вошел вслед за ней.
Гай, Инчкейп и Кларенс еще не пришли. Среди присутствующих практически не было людей, с которыми Гарриет была знакома настолько близко, чтобы подойти и завязать разговор. Она взяла бокал и отошла к французскому окну, за которым лежал сад, где еще недавно они сидели с Якимовым и грелись на солнце. Сейчас же падающий из окон свет озарял шапки снега на деревьях, обращенных на северо-восток. Где-то во тьме невидимый мальчик всё так же лил воду из кувшина. Ей даже послышалось журчание. Скоро даже бегущая вода обратится в лед, и сад умолкнет до весны.
Один из официантов воспринял ее интерес к внешнему миру как упрек в свой адрес и принялся хлопотливо опускать шторы. Гарриет не осталось ничего другого, как начать разглядывать представителей делового мира, сгрудившихся вокруг того, кто, видимо, и являлся капитаном Шеппи. До нее донесся его резкий голос: «Это, господа, мое дело». Затем люди раздвинулись, и она увидела его самого.