Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 26)

— То самое. А еще там был искусственный лед. Люди катались по нему на коньках и в санях с фонариками. — Он умолк, задумавшись. — На самом деле там действительно было замечательно. Были даже настоящие русские сани. Во всяком случае, Яки сказал, что они русские. Откуда мне знать. Синие с золотом, и в них запрягли пони с искусственной гривой.

— Что же, всё было искусственным?

— Всё что возможно. Водка, впрочем, была вполне настоящей. Боже, я ведь был совсем молод и даже не видел ничего подобного. Вскоре после этого Долли и Яки переехали в Париж. У нее заканчивались деньги. Они уже не могли жить с таким размахом.

— А где теперь Долли?

— Умерла, бедняжка. Она была гораздо старше Яки — на двадцать лет или больше. И это было заметно. Но замечательная старушка. Мы ее обожали. Все думали, что Яки унаследует состояние, но ему не досталось ни единого су. Она была по уши в долгах. Для него это должно было быть ударом.

— И что он сделал?

— Отправился путешествовать. Он так и не вернулся в Англию.

— То есть близко вы его не знали?

От такой наглости глаза Добсона расширились, но он тут же снова рассмеялся.

— Что вы, все знали Яки!

Очевидно, этого было достаточно.

Гарриет понимала, что ее вопросы начинают тревожить Добсона, но ей надо было задать еще один: на что теперь живет Якимов? Возможно, предчувствуя, что разговор повернет в этом направлении, Добсон торопливо сказал:

— А вот и Белла Никулеску! Очень приятная женщина.

Гарриет не стала настаивать. Ей хотелось познакомиться с Беллой Никулеску.

Высокая широкоплечая Белла, со светлыми волосами, собранными в низкий узел, в приталенном костюме, напоминала классическую статую. На вид ей было под тридцать.

— Она очень хороша собой, — сказала Гарриет, думая, что чересчур модная шляпка Беллы напоминает шапочку, которую кто-то ради забавы нацепил на голову Венере Милосской. За Беллой семенил смуглый и усатый румынский Адонис маленького роста.

— Это ее муж?

— Никко? Да. Вы что же, разве незнакомы?

— Нет. Она не одобряет Гая.

— Ерунда! — благодушно запротестовал Добсон. — Все одобряют Гая.

Он встал и подал Белле руку. Ту в основном интересовала Гарриет. После того как их представили, Белла сказала:

— Мне уже рассказывали, что Гай привез с собой жену.

Ее тон и то, что она назвала Гая по имени, подразумевали предложение дружбы — и Гарриет была склонна принять это предложение.

Добсон спросил Беллу, не хотят ли они присоединиться к ним. Теперь его очаровательные улыбки были всецело обращены к Белле. Она, однако, отказалась.

— Мы встречаемся с румынскими друзьями, — пояснила она, сделав небольшой упор на слове «румынскими».

Добсон глядел на нее с подобострастным интересом:

— Прежде чем вы покинете нас, молю, расскажите, что кроется за арестом Дракера? Уверен, вы знаете.

— Что ж. — Белла расправила плечи, очевидно довольная тем, что представитель миссии обращается к ней за информацией. — Одна леди — думаю, вы знаете кто — обнаружила, что доля барона Штайнфельда в «Астро-Романо» на деле принадлежит Дракеру. Вы, разумеется, знаете, что у всех этих богатых евреев есть иностранные представители. Так они скрываются от налогов. Сами понимаете, чего стоят эти доли сейчас! Так вот, эта леди пригласила Дракера на ужин и намекнула, что хотела бы получить эту долю от него в качестве рождественского подарка. Он решил, что это шутка. У меня, мол, нет никакой доли, да и вообще евреи не дарят друг другу подарки на Рождество, и так далее и тому подобное. Тогда она попробовала другой подход. (Честно говоря, я бы не отказалась обратиться в мышку и поприсутствовать при этом разговоре, а вы?) Но у Дракера теперь новая молодая жена, и он не поддался. Тогда она разозлилась и сказала, что, если он не передаст ей акции, она устроит так, что их конфискуют. Он полагал, что с его-то немецкими связями его никто не тронет, и рассмеялся ей в лицо. Через двадцать четыре часа его арестовали.

— Полагаю, этот арест можно рассматривать как антигерманский жест, — заметил Добсон.

— Вы думаете? — Белла оживилась. — Расскажу Никко. Он будет в восторге. Он всецело за Британию.

Она помахала Никко, который уже встретился со своими друзьями.

— Теперь я должна вас оставить, — сказала она и дала руку Гарриет. — Мне всё не удавалось уговорить Гая прийти к нам на прием. Приводите его ко мне.

Глядя, как мощный торс Беллы маневрирует между столиками, Гарриет спросила:

— А чем занимается Никко?

— Ну как же. Он женат на Белле.

— Вы хотите сказать, что она богата?

— Вполне обеспеченна.

Добсону пора было возвращаться в миссию. Когда он подозвал официанта, Гарриет, понимая, что обычаи не позволяют ей остаться в кафе одной, попросила принести счет и ей; впрочем, Добсон настоял на том, чтобы заплатить за них обоих.

Он предложил подвезти ее на своем автомобиле, но она отказалась, пояснив, что хочет пройтись по магазинам.

— У нас в последнее время нет ни минутки свободной, — сказал он напоследок, — а его превосходительство хочет, чтобы мы занимались расшифровкой!

При одной мысли об этом непритязательном занятии Добсон расхохотался.

Гарриет вспомнила, как при первом знакомстве с ним сочла, что перед ней человек, которого сложно будет узнать по-настоящему. Теперь же ей казалось, что она ошиблась. Похоже, он был именно тем добряком, каким и казался.

Она подошла к витрине, в которой приметила итальянский чайный сервиз из тончайшего фарфора цвета sang-de-bœuf[34]. Она хотела купить этот сервиз на деньги, подаренные им на свадьбу, но Гай, вовсе не интересовавшийся вещами как таковыми, запротестовал:

— Зачем тратить деньги? Возможно, нам придется уезжать отсюда с пустыми руками.

Теперь же Гарриет хотелось порадовать себя, и она мстительно разглядывала сервиз, пока не осознала, что муж оставил ее из самых благородных побуждений и ненадежным его делает лишь исключительная доброта. Вместо того чтобы покупать сервиз, она отправилась на Каля-Викторией и заказала там электрокамин.

Ветер усилился, в воздухе появились снежинки. Неумолимо черное небо нависало над крышами, словно чугунная гиря. Не желая возвращаться в пустую квартиру, она взяла такси и поехала на набережную Дымбовицы. На берегах реки раскинулся рынок, более напоминавший Восток, чем Запад. Гай как-то привел ее сюда и показал домики в стиле Людовика XIII, некогда служившие резиденциями турков и фанариотов, а теперь превращенные в ночлежки, где бедняки могли переночевать за двадцать-тридцать леев. Окна были заколочены, чтобы уберечься от воров и бунтовщиков. Река Дымбовица, протекавшая между этими домиками, утратила всю свою красоту. Некогда по ней ходили суда и она была главной городской артерией, теперь же истоки ее иссякли и глинистые берега обнажились. Рекой более не пользовались; в нескольких местах ее убрали под землю, чтобы устроить дорогу.

Оставив такси, она принялась обходить улицу Липскань в поисках лавки, где продавали узорчатые венгерские тарелки. Это было примитивное место, грязное и жестокое. В отличие от модных улиц в центре, здесь толпы не расходились ни зимой, ни летом. Освещаемые газовыми лампами витрины испускали зеленоватое сияние. На прилавках теснились газовые фонари. Гарриет проталкивалась между мужчинами и женщинами — громоздкими фигурами в теплых нарядах: шерстяных шарфах, овчине, засаленных каракулевых шапках. Здесь нищие находились в привычной для них среде и обычно не утруждали себя попрошайничеством, а привольно охотились на объедки под прилавками, но при виде Гарриет не сдержались.

Когда она остановилась у мясной лавки, чтобы купить телятины, то вдруг почувствовала тошнотворный запах разложения. Обернувшись, она увидела дряхлую карлицу, которая совала ей в лицо обрубок, оставшийся от ее руки. Гарриет торопливо поискала монету, но ничего мельче купюры в сотню леев не обнаружила. Понимая, что это слишком много, она всё же сунула банкноту карлице. Как она и опасалась, это стало причиной взрыва. Карлица издала истошный вопль, подзывая к себе толпу детей, которые тут же повисли на Гарриет, потрясая своими уродствами и профессионально требуя подаяния.

Гарриет схватила купленную телятину и попыталась смешаться с толпой. Дети прицепились к ней, словно вши, хватая ее за руки, корча несчастные гримасы и издавая хоровые рыдания.

Гай говорил ей, что надо привыкать к попрошайничеству. Дружелюбное безразличие их расхолаживает. Однако она пока что этому не научилась — и не знала, научится ли. Сейчас эта навязчивость привела ее в ярость.

Дойдя до лавки с венгерскими тарелками, она остановилась. Дети тут же вновь окружили ее. Видя ее раздражение, они сияли и чуть ли не пританцовывали. Она двинулась дальше почти бегом, желая уже только отделаться от них. Увидев повозку, она окликнула ее, торопливо села, но дети повисли на ступеньках. Извозчик отогнал их кнутом. По мере того как они оставались позади, ее гнев утихал. Обернувшись, она увидела, как они смотрят вслед богачке, — жалкие, оборванные бродяжки, худые, как щепки.

Господи, как можно привыкнуть к жизни в этом мире, который госпожа Тейтельбаум хвалила за его удобство? Накануне она видела, как какой-то крестьянин хлещет лошадь по глазам за то, что она оступилась. В тот момент ей хотелось просто убить этого человека, и всё же она понимала, какое отчаяние должно крыться за подобным поведением.