Оливия Мэннинг – Величайшее благо (страница 20)

Но Гарриет не желала выслушивать его благодарность. Она вскочила и направилась прочь из сада, а Якимов оскорбленным тоном окликал ее вслед: «Дорогая моя!..»

Она наткнулась на Гая, который как раз вышел из вращающейся двери.

— Что случилось? — спросил он.

Гарриет была слишком сконфужена, чтобы ответить, но, когда они пересекли площадь, пришла в себя настолько, что рассмеялась и сказала:

— Князь Якимов пригласил меня посидеть с ним. Я думала, что он так поступил по доброте душевной, но ему просто нужны были деньги взаймы.

— И что, ты ему одолжила? — спросил Гай невозмутимо.

— Тысячу леев.

Видя спокойствие мужа, Гарриет пожалела об отданных деньгах.

— Ненавижу одалживать, — сказал она.

— Не беспокойся, дорогая. Ты слишком серьезно воспринимаешь деньги.

Ей хотелось ответить, что у нее просто никогда не было денег, но тут она вспомнила, что у Гая их тоже никогда не было.

— Якимов — глупец, — сказала она вместо этого. — Рассказывал мне, что надо верить Гитлеру.

Гай рассмеялся.

— Якимов ничего не понимает в политике, но он вовсе не глуп.

Они приближались к заднему входу в парк, где стояла статуя опального политика с головой, накрытой мешком. Дракеры жили неподалеку, в большом доме с просторными квартирами, принадлежащем банку Дракера.

У входа в дом стояли две бронзовые статуи в человеческий рост, держащие в руках электрические лампы. Широкая лестница была устлана ковром. Холл выглядел по-французски, но запах в нем стоял румынский. Портье в надежде на чаевые зашел в лифт вместе с ними, и от него так сильно несло чесноком, что воздух, казалось, был полон ацетилена.

Они поднялись на верхний этаж. Стоя перед массивными дверями черного дерева, Гарриет заметила:

— Сложно представить, что здесь живут люди.

Однако стоило Гаю коснуться звонка, как двери распахнулись. На пороге стоял сам Дракер, его сестра и дочери. На самом деле дверь открыл слуга, но Дракер шагнул вперед, показывая, что, если бы традиция позволяла джентльмену открывать собственную входную дверь, он сделал бы это ради Гая.

Увидев Дракера, Гай радостно ахнул. Дракер распростер объятия — Гай сделал то же самое. Последовал взрыв приветствий, вопросов и смеха, и Гай, пытаясь ответить всем сразу, принялся целовать женщин и девочек.

Гарриет наблюдала за происходящим точно так же, как наблюдала за схожей сценой в поезде.

Наконец Дракер — высокий, медлительный мужчина, чуть сгорбленный и грузный, но элегантно одетый в костюм из серебристого английского твида — простер к ней руки:

— Какая очаровательная у вас супруга! Si jolie et si petite![27]

Он окинул ее взглядом, полным искреннего восхищения, и взял за руки с уверенностью, которая выдавала в нем большого знатока женщин. Однако его рукопожатие оказалось не только чувственным, но и нежным, что встречается редко. Невозможно было не ответить ему, и Гарриет улыбнулась, а он слегка кивнул, показывая, что заметил ее реакцию, после чего окликнул свою старшую сестру, госпожу Хассолель.

Госпожа Хассолель с разочарованным вздохом отпустила Гая и повернулась к Гарриет, приняв сдержанный и критический вид. Это была коренастая, решительная женщина с усталым лицом. Она занялась гостями, извиняясь за отсутствие хозяйки — жены Дракера, которая приводила себя в порядок. Гарриет представили младшим сестрам Дракера: госпоже Тейтельбаум и госпоже Флор. Первая выглядела истощенной. Госпожа Флор, главная красавица в семье, была пухленькой и с возрастом обещала стать такой же коренастой, как ее старшая сестра. Она смерила Гарриет пустым взглядом блестящих глаз.

Они переместились в гостиную. Стоило им присесть, как слуга вкатил в комнату стол, заставленный закусками и чесночными сосисками, которые готовили только в Румынии. Гарриет уже знала, что обед могут подать в любое время между двумя и тремя часами, поэтому принялась за ţuică и предложенную еду.

Комната была очень просторной, но, несмотря на размеры, полностью заставлена массивной мебелью черного дерева. Стены были покрыты бордовыми обоями — такими темными, что казались черными. На них красовались еще более темные портреты в тяжелых золотых рамах. На полу лежал огромный красно-синий турецкий ковер. В эркере, выходящем на парк, стоял рояль. Старшая дочь Дракера, школьница, сидела на табурете перед роялем и иногда нажимала то одну, то другую клавишу. Младшая дочь, девятилетняя девочка в униформе молодежного движения, стояла рядом с отцом. Наполнив бокалы, он что-то шепнул ей, и она застенчиво стала разносить гостям выпивку.

Женщины говорили на английском и французском. Они расспрашивали Гая о его отпуске в Англии — это путешествие казалось Гарриет далеким прошлым — и о том, чем они с супругой занимались по приезде. На фоне этой оживленной беседы Дракер улыбнулся Гарриет, но он стоял слишком далеко, чтобы вовлечь ее в разговор. Когда она отвечала на обращенные к ней вопросы, собственный голос казался ей унылым и тусклым. Она чувствовала себя в одиночестве посреди всеобщего веселья. Раскрасневшийся, радостно-оживленный Гай казался ей таким же чужаком, как и остальные. Когда-то он пришел сюда таким же незнакомцем, но его приняли в семью. Она же, как ей казалось, не оправдала их ожиданий. Ей предстояло навеки остаться здесь чужой.

Они заговорили о войне. «Ах, война!» Низкорослые разговорчивые женщины с сожалением повторяли это слово. Поскольку разговор перешел на серьезную тему, они обернулись к Дракеру в ожидании его мнения.

— Благодаря войне дела у нас идут хорошо, — сказал он. — Но это всё равно дурное дело.

Гарриет взглянула на мужа, гадая, что он думает об этом высказывании, но его отвлекло появление родителей Дракера. Они медленно и торжественно вошли в комнату. Жена опиралась на руку мужа. Оба были худые и казались очень дряхлыми. Дракер поспешно подошел к родителям и осторожно подвел их к гостям, чтобы они могли поприветствовать Гая и познакомиться с Гарриет. Они родились в Украине и говорили только по-русски. Старик медленно пожал Гаю руку и произнес небольшую речь; он говорил так тихо, что голос его был еле слышен.

Гай восторженно произнес четыре известных ему русских слова, которые вместе составляли вопрос о самочувствии. Это вызвало всеобщий восторг, после чего пожилая пара, призрачно улыбаясь, извинилась перед собравшимися и пустилась в обратный путь.

— Они быстро устают и предпочитают обедать у себя в гостиной, — пояснил Дракер.

Видимо, это очень большая квартира, подумала Гарриет. Впоследствии она узнала, что Дракеры занимали весь верхний этаж.

Прежде чем беседа возобновилась, в гостиную стали входить зятья Дракера. Первым пришел сдержанный и сухой Хассолель, одетый в серебристо-серый костюм и белые гамаши. Он почти не разговаривал, пока не появились двое мужчин помоложе. На Тейтельбауме были часы с золотым браслетом, несколько перстней с камнями, бриллиантовые запонки, бриллиантовая булавка и золотой зажим для галстука, но он выглядел так мрачно и старообразно, что все эти украшения казались лишь еще одной приметой возраста. Хассолель и Тейтельбаум старались держаться дружелюбно, но Флор даже не пытался. Рыжие волосы и полосатый коричневый костюм придавали его облику лихость, которая, казалось, не была свойственна его характеру. Он сел в отдалении, явно недовольный присутствием посторонних.

Накануне Гай рассказал Гарриет, что все зятья были из разных стран. Румынский паспорт был только у Дракера, и то, что остальным — немцу, австрийцу и поляку — дали permis de séjour[28], свидетельствовало о его власти. Они же существовали в его тени.

Огромные часы с открытым механизмом пробили два. Жена Дракера так и не появилась. Двери гостиной снова распахнулись — на этот раз это был Саша, сын Дракера. Госпожа Хассолель объяснила, что он опоздал, так как после университета отправился на урок саксофона. Когда его представили Гарриет, он подошел к ней через всю комнату, чтобы поцеловать ей руку. Ростом он был в отца, но отличался от него худобой и узкими плечами. Когда он склонился над рукой Гарриет, луч света скользнул по его черным волосам, зачесанным назад от низкого, узкого лба. Как и его сестрам, Саше досталась отцовская внешность без его красоты. Глаза его были посажены слишком близко, нос великоват для лица, но он держался так скромно и вежливо, что Гарриет почувствовала к нему расположение. В нем не ощущалось ни грамма бурлящей семейной энергии. Он напоминал пугливое животное, смирившееся с неволей.

Отойдя от Гарриет, Саша пожал руку Гаю, после чего встал у стены, полуприкрыв глаза.

Наблюдая за юношей, Гарриет подумала, что в любой столице мира в нем бы уверенно опознали не «иностранца», но «еврея». Хотя его узнали бы повсюду, дома он был только здесь, среди семьи. Несмотря на то, что в семье его, очевидно, любили, — словно для того, чтобы продемонстрировать это, тетушки приветливо похлопывали его, когда он проходил мимо, — в нем ощущалась такая уязвимая беззащитность, что Гарриет прониклась к нему сочувствием.

Через некоторое время Саша что-то прошептал госпоже Хассолель. Она покачала головой, после чего сообщила всем присутствующим:

— Он хочет завести свой граммофон, но я сказала: нет, мы скоро будем обедать.

В ее голосе звучала гордость за племянника.