Оливия Мэннинг – Разграбленный город (страница 13)
– Ты в самом деле так несчастна?
Впрочем, она отрицала всякое несчастье. Однако этот портрет, очевидно, выдавал внутреннюю тревогу и смятение. Он поставил карточку обратно, терзаясь сожалением: он бы помог Гарриет, если бы она ему позволила, но позволит ли она?
Ему вспомнилось, как он попытался заняться ее политпросвещением, и она отмахнулась со словами «Не выношу упорядоченные мысли» и отказалась продолжать.
До брака она работала в художественной галерее и дружила с художниками – в основном бедными и непризнанными. Он сказал ей, что, живи они в Советском Союзе, их бы почитали и вознаграждали.
– Только если бы они подчинялись властям, – ответила Гарриет.
Гай стал спорить, утверждая, что в каждой стране людям приходится так или иначе подчиняться властям.
– Чтобы создавать что-то значимое, художники должны оставаться привилегированной стратой, – возразила она. – Они не могут повторять то, что им твердят. Они должны думать самостоятельно. Поэтому тоталитарные страны и не могут позволить себе художников.
Ему пришлось признать, что Гарриет тоже думает самостоятельно и не подпадает ни под какое влияние. Хотя обычно она была женственной и нетерпимой, ей был доступен широкий взгляд на жизнь. Она происходила из самого ограниченного, самого предубежденного класса – и всё же смогла вырваться за его рамки. Тем более жаль, что она отвергает веру, которая придает его жизни смысл. Он видел, как потеряна Гарриет, как она запуталась в анархии и детском мистицизме.
Чего она хотела? Этот вопрос был для него тем более труден, что сам он не хотел ничего. Владение чем-то смущало его и казалось предательством семьи, которая вынуждена была выживать на каких-то крохах. Во время учебы он подрабатывал преподаванием. Его мать тоже работала, и вместе они оплачивали жилье и кормили семью.
Он не завидовал никому, кроме мужчин, не обремененных никакими обязательствами, могущих всё бросить и уехать воевать в Испанию. Он поклонялся Интернациональным бригадам. По сей день он с волнением повторял про себя их стихи:
Появление гвардистов напомнило Гаю о сходке чернорубашечников в его родном городе, о том, как избили его друга Саймона; тогда Гай понял, что однажды ему тоже придется заплатить за свои политические взгляды.
Саймон прибыл на ту сходку позже других и сел отдельно. Прочие сидели плотной группкой, и, когда они попытались прервать собрание, их вытолкали на улицу. Саймон остался внутри и с фанатичной, почти истерической смелостью пытался продолжать в одиночку. Защитить его было некому. Его вытащили через заднюю дверь к гаражам. Там его потом и нашли без сознания.
В то время историям о фашистских зверствах верили лишь наполовину. Для цивилизованного мира это было новшеством. Гая потряс вид израненного, покрытого кровоподтеками лица Саймона. Он сказал себе, что теперь знает, чего ждать, и с тех пор ни разу не усомнился, что однажды настанет и его черед.
Пока он сидел за столом, борясь со страхом, дверь кабинета со зловещей медлительностью приоткрылась. Гай уставился на нее. В кабинет просунулась чья-то лохматая голова.
– Привет, старина! – с игривой торжественностью сказал Тоби Лаш. – Я вернулся!
Гарриет, обуреваемая тревогой, шла домой, понимая, что надо действовать. Если ей не удалось справиться с одной опасностью, надо взяться за другую. Дома тоже было не всё ладно, но, по крайней мере, она не обязана это терпеть.
Она должна объяснить Гаю, что они не могут оставить у себя и Якимова, и Сашу. Он привел их сюда. Теперь пусть решит, кто из них останется, и выгонит второго.
Однако, войдя в гостиную и увидев Якимова, ожидавшего обеда, она приняла решение сама. Саша нуждался в их помощи и защите. Якимов же мог бы позаботиться о себе сам, если бы не его лень. Она решилась. Якимову пора было уходить. Она сама его прогонит.
Развалившись в кресле, Якимов попивал из бутылки țuică, которую Деспина купила утром. При виде Гарриет он неловко зашевелился и стал оправдываться:
– Взял на себя смелость открыть бутылку, дорогая. Буквально валюсь с ног. Эта жара меня доконает. Почему бы вам тоже не выпить?
Гарриет отказалась, но села рядом с ним. Якимов уже настолько привык к ее пренебрежению, что от этой неожиданной близости зарделся и трясущейся рукой подлил себе добавки.
Ей хотелось немедленно велеть ему покинуть квартиру, но она не знала, с чего начать.
Он сидел, скрестив ноги, и одна из его туфель была обращена в ее сторону. Ступня мелко тряслась. В дыру были видны кончики пальцев и рваный фиолетовый шелковый носок. Гарриет обескуражила потрепанность Якимова. Он старался держаться непринужденно, но его взгляд больших зеленых глаз то и дело обращался на нее, и она никак не могла найти слов.
– Что сегодня в меню? – спросил Якимов, чтобы завязать разговор.
– Сегодня постный день, – ответила Гарриет. – Деспина купила речную рыбу.
Якимов вздохнул.
– Сегодня утром я вспоминал блины, – сказал он. – Мы покупали их у Корнилова. Вам приносили целую стопку блинов. Нижний надо было мазать икрой, следующий – сметаной, потом снова икрой и так далее. А потом разрезать всю стопку. Ах!
Он сглотнул, словно воспоминание было настолько восхитительным, что его сложно было вынести.
– Не знаю, почему здесь нет блинов. Икры-то много. Свежая черная лучше всего, конечно.
Он выжидательно уставился на Гарриет, но, видя, что она не предлагает тут же приготовить блинов, отвернулся и продолжил, словно желая смягчить ее невежливость:
– Конечно, с русской белужьей икрой ничто не сравнится. Или с осетровой.
Он снова вздохнул и тоскливо спросил:
– Знаете, есть такие птички – овсянки? Вкуснейшие, не так ли?
– Не знаю. Мне не нравится, когда убивают мелких птиц.
Якимов был обескуражен.
– Но вы же едите курицу! Это тоже птица. Какое значение имеет размер? Важен ведь вкус.
Не зная, что ответить, Гарриет взглянула на часы.
– Наш мальчик опаздывает, – заметил Якимов. – Чем он только занят в последнее время?
По его тону было ясно, что он чувствует себя заброшенным, поскольку Гай больше им не занимается.
– Он открыл летнюю школу в университете, – сказала Гарриет. – Вам, наверное, не хватает репетиций?
– Было весело, конечно, но дорогой Гай совсем нас загонял. Да и потом, из этого так ничего и не вышло.
– А что должно было выйти? Вы же не рассчитывали на карьеру актера? В чужой стране, во время войны…
– Карьеру? Даже и не думал о подобном.
Якимов так искренне удивился, что Гарриет поняла, что он рассчитывал только на пожизненную кормежку. Дело было в том, что он так и не вырос. Когда-то она подумала, что Якимов напоминает облако, которое под руководством Гая начало обретать форму. Но Гай оставил его, и Якимов, словно ребенок, которого забросили с рождением младшего брата, сам не понимал, что произошло.
– Я был рад помочь Гаю, – сказал он.
– Вы раньше не играли, так?
– Никогда, дорогая моя, никогда.
– А чем вы занимались до войны? У вас была какая-то работа?
Слегка оскорбленный подобным вопросом, Якимов запротестовал:
– У меня было содержание, знаете ли.
Видимо, он жил, изображая богатство, – уловка не хуже многих.
Чувствуя ее неодобрение, Якимов попытался исправить ситуацию:
– Подрабатывал по мелочам, конечно. Если случалось поиздержаться.
– И как вы подрабатывали?
Он заерзал от таких расспросов. Ступня его снова задергалась.
– Продавал автомобили. Самые лучшие, конечно: «роллс-ройс», «бентли»… У меня самого «Испано-Сюиза». Лучшие автомобили в мире. Надо вернуть ее. Прокачу вас.
– Чем еще вы занимались?
– Продавал картины, всякие безделушки…