Оливия Мэннинг – Друзья и герои (страница 77)
– Рад, что вы благополучно погрузились.
– А что, вы нас не ждали? – спросила Гарриет.
– Ну что вы! Это вы зря! – Тоби с деланым испугом прикрыл лицо рукой. – Вы же не думаете, что это моя вина? Мы со стариной здесь ни при чем. Всё устроил майор. Он с нами не советовался.
– И вы ничего не знали?
– Почти ничего. Как бы то ни было, вы добрались, так что к чему эти придирки? Вам же сказали захватить с собой еды на три дня?
– У нас не было никакой еды.
Прозвучал сигнал воздушной тревоги. Тоби раздраженно цокнул языком.
– Очередные магнитные мины, – сообщил он и удалился с таким видом, словно собирался лично с ними разобраться.
– Мы здесь словно в ловушке, – сказал Плаггет и поспешил вслед за Тоби. Остальные заторопились следом. Когда они поднялись на главную палубу, береговые пулеметы загрохотали, словно свора собак. Началась паника. Женщины хватали детей на руки и спрашивали, что им делать. На берегу было бомбоубежище, но, видя, как пассажиры спешат к трапу, Дубедат крикнул с высоты шлюпочной палубы:
– Мы отплываем с минуты на минуту! Если вы сойдете с корабля, то останетесь в Греции.
Бомбы падали в гавань, вздымая водяные колонны, и на корабль сыпался дождь из плававших в воде обломков. Пассажиры сгрудились в коридорах главной палубы. Заслышав испуганные голоса и детский плач, Тоби Лаш высунул голову из каюты и скомандовал:
– А ну-ка тише! Вы мешаете майору.
После чего он захлопнул за собой дверь, прежде чем кто-либо успел ему ответить.
В полдень посреди очередного обстрела в порту появился Добсон. Он привез сотрудников миссии.
– Встретимся на земле фараонов! – крикнул он Гаю высоким голосом.
– Милый старый Добсон, – с чувством сказал Гай, глядя, как его автомобиль разворачивается и уезжает обратно в Афины.
– Раз уж нас благословил сам Добсон, нам, возможно, позволят отчалить, – заметил Фиппс. Однако жаркое солнце поднималось всё выше, в небе кружили самолеты-разведчики, а «Эребус» и «Нокс» по-прежнему оставались недвижимы.
Студенты приехали на такси, чтобы попрощаться с Гаем, и сообщили, что умер премьер-министр Александрос Коризис[99].
– Отчего он умер? – спросили пассажиры. Никто не удивился: казалось, что в мире уже не осталось ничего, что могло бы удивить людей.
– Немецкое радио сообщает, что его убили британцы.
– Вы же не поверили?
Студенты качали головами. Они ничему не верили и ничего не понимали: жизненные драмы окончательно сбили их с толку. В Пирей приехали и другие греки. Глаза их покраснели от бессонницы и слез. Вместе с ними в порт проникла царившая в городе атмосфера мучительного ожидания. Англичане снова стали расспрашивать про Коризиса. Греки и сами казались обреченными. Они качали головами, пораженные тем, как уместно эта смерть вошла в сценарий общей трагедии.
Англичане на борту не знали, доживут ли они до отплытия, и состоится ли это отплытие вообще. День для них тянулся, словно какое-то мучительное видение. Оставалось только ждать. Единственным событием стало появление торговца апельсинами. Несмотря на окрики Дубедата, женщины поспешили на берег, поскольку на борту не было питьевой воды.
Со шлюпочной палубы был виден Акрополь. Гарриет несколько раз поднималась на палубу, чтобы полюбоваться им. Глядя, как сияют в закатном солнце колонны, она вспоминала Чарльза, уже не в силах отделить свои фантазии от реального образа. Ранее она порицала стремление Гая жить в мире грез, но теперь ей казалось, будто грезы – это неотъемлемая, необходимая часть жизни. Она вспоминала, как Чарльз поймал цветок, и девочку, которая раздавала цветы, чтобы почтить доблесть воинов и утешить поверженных.
Пелопоннесские холмы, залитые закатным солнцем, порозовели, затем побагровели и наконец скрылись во тьме. Парфенон еще долго сиял на фоне неба, ловя последние лучи, но затем и он растворился в ночи. Более Афины им были не видны.
Вскоре после полуночи двигатели «Эребуса» заворчали и завибрировали.
– Сейчас мы беззвучно исчезнем во мраке, – заметил Бен Фиппс, сидя на дрожащем полу каюты.
Корабль стонал, трясся и, казалось, вот-вот развалится от напряжения, но кое-как ему всё же удалось тронуться с места.
На следующее утро, выйдя на палубу, они увидели вздымающийся над облаками серебряный пик горы Ида[100]. Бок о бок с «Эребусом» шел «Нокс», а с другой стороны находился ранее не виденный ими танкер. Он был покрыт ржавчиной, как и его спутники, но в этих трех старых посудинах присутствовало своеобразное достоинство: они уверенно шли вперед, никуда не торопясь и спокойно пребывая в родной стихии.
Большинство пассажиров воспринимали скорость передвижения как должное, но Бен Фиппс и Плаггет, посовещавшись, отправились к старпому и потребовали ускориться. Им ответили, что суда экономят силы перед опасным проходом вдоль побережья Киренаики[101].
Фиппс, упрочив свой авторитет в глазах Плаггета, отправился в обход по кораблю. Бессонная ночь ничуть не повлияла на его энергию: никому не удалось заснуть из-за рева мотора, клопов и тараканов. Плаггет чувствовал себя обязанным не отставать, но Гай уселся на шлюпочной палубе, прислонившись к борту, и перечитывал материал к лекции о Кольридже. Женщины, пребывая в каком-то оцепенении, расселись вокруг.
Бен то и дело подходил к этой группе, надеясь расшевелить Гая и пробудить в нем живое негодование, но Гай отказывался признавать испытания и опасности, которым они подвергались, и не двигался с места.
Бен Фиппс обнаружил, что спасательные шлюпки приржавели к креплениям и воспользоваться ими при необходимости вряд ли удастся.
– Эти двое бойскаутов, Лаш и Дубедат, пытаются обучить всех пользоваться шлюпками. Если увидите их, передайте от меня лично, что шлюпок у нас, считай, нет.
Он удалился, вернулся вновь и сообщил, что на борту нет ни одного радиста, но ему удалось справиться с передатчиком самостоятельно и поговорить с постом на острове Суда.
– Приятно знать, что у нас есть связь с миром, – заявил Фиппс, взглядом ища у Гая поддержки и одобрения. Гай, как и полагалось, одобрительно улыбнулся, но в этой улыбке проскальзывала ирония. Гарриет начала подозревать, что Фиппс утрачивает для Гая былую привлекательность. Когда он попытался уговорить Гая прогуляться и увидеть всё своими глазами, тот лишь покачал головой и вновь погрузился в книги. Так он и просидел весь день, словно студент в библиотеке. Единственным отличием было то, что он тихонечко бубнил себе под нос – так тихо, что только Гарриет знала, что он напевает:
Иногда он переходил к припеву:
Разомлев под ласковым весенним ветром, Гарриет наблюдала, как из-за облаков проступает Крит. Вышло солнце. Два сторожевых корабля из бухты Суда покружили вокруг их каравана и дали им пройти. В небе над ними кружил разведывательный самолет, порой опускаясь так низко, что на крыльях отчетливо были видны черные кресты, а некоторые даже божились, что видели лица вражеских пилотов. Но более ничего не произошло. Гражданские корабли не представляли никакого интереса.
Они обогнули западный мыс Крита; этот маршрут был непопулярен в судоходстве. Из воды поднимался остров – каменная глыба без единого признака жизни, необитаемый остров в пустынном море. Чуть позже, однако, они увидели какой-то корабль; это оказалось госпитальное судно, которое медленно прошло мимо, словно парящая в воздухе чайка. Пассажиры еще долго видели его вдали: солнце отражалось в его серебристых бортах.
Ближе к вечеру люди понемногу стали сбрасывать с себя оцепенение и выходить на палубу. Среди них был и Пинкроуз, по обыкновению закутанный до ушей. Поняв, что погода стоит жаркая, он начал раздеваться и вдруг сорвался с места, скрылся в каюте и вернулся уже без фетровой шляпы – на ее месте красовалась большая соломенная. На некоторое время он успокоился, после чего вдруг ощупал тулью и снова убежал куда-то. Когда он появился на палубе в третий раз, фетровая шляпа возвышалась поверх соломенной.
– Господи, почему он надел две шляпы? – прошептала мисс Джей.
– Всё потому, что он безумен, как два шляпника, – объяснил Фиппс, ненадолго присоединившийся к остальным.
На шлюпочную палубу вышел старик с игрушечной собачкой, которую он тащил за собой на поводке, маневрируя между людьми, коробками и чемоданами. Гарриет была потрясена. Это был тот самый мистер Ливерсейдж, который сопровождал ее по пути из Софии в Афины. Она едва ли вспоминала о нем с тех пор и полагала, что он эвакуировался еще осенью. Однако он был здесь, всё такой же бодрый, с желтовато-седыми волосами, носом картошкой и водянистыми глазами. Игрушечная собака также была уже немолода, бока ее поистерлись, но она имела столь же бодрый вид, как и ее хозяин.
Мистер Ливерсейдж тут же узнал ее.
– Опять вытурили! – воскликнул он. – Вот потеха, а?
Он устроился рядом с ними, и Гарриет спросила, где он провел зиму.
– Сидел взаперти. Приболел неудачно. Бронхит, знаете ли.
Выяснилось, что мистер Ливерсейдж жил в Кифисье у своих друзей – пожилой английской четы. Они и ухаживали за ним.
– Чертовски благородно было с их стороны принять старика. Повезло мне! Дом у них чудесный.