Оливия Лэнг – Тело каждого: книга о свободе (страница 16)
Тем летом на отдыхе на острове Рюген Ишервуд наблюдал, как семьи украшают свои пляжные лежбища свастиками; этот эпизод он включил в «Прощай, Берлин». Прогуливаясь по пляжу и размышляя об Отто, он увидел выложенное на песке еловыми шишками «Хайль, Гитлер!». В 2017 году я увидела в берлинском музее «Топография террора» фотографию похожей сцены: пара лежит в объятиях друг друга, прижавшись лицами и сплетя ноги, он в черных плавках, она в лавандовом купальнике. Они устроились во впадине песчаной дюны и огородили свое маленькое царство гедонизма гирляндой из флагов со свастикой и еще воткнули в песок три флажка, радостно развевающихся на ветру.
Несмотря на то что он сам готовил нападение на члена штурмового отряда и потенциально – его убийство, Райх всё еще чувствовал, что под униформой скрывается человеческое существо. Он не сомневался, что молодые люди, вступающие в отряды, мало чем отличаются от его товарищей по коммунистической партии. Все они «жили в одинаковых рабочих условиях, в одинаковом материальном положении и имели одинаковое стремление
Секс был ответом. Секс был единственным способом изменить ход событий, достучаться до масс и освободить их от косного, инфантильного помешательства на фашизме. В начале 1930-х Райх ввел в употребление термин «сексуальная революция»: когда люди стряхнут оковы и избавят мир от карательного, тайно похотливого образа мышления, воцарится вселенная счастья и любви. Несомненно, он был наивен в своей надежде, язвит в его адрес французский философ и историк Мишель Фуко в первом томе «Истории сексуальности», вышедшем в 1976 году. Если оргазм обладает такой силой, спрашивает Фуко, почему за прошедшие годы, когда сексуальной свободы стало несоизмеримо больше, капитализм всё еще не исчез и не свергнут патриархат, хотя Райх пламенно предсказывал обратное?
Такая критика напрашивается, но это не значит, что утопизм Райха не имел под собой прочного практического основания. Если бы людям был доступен безопасный секс, в первую очередь контрацепция и безопасные, легальные аборты, они бы гораздо реже рожали нежеланных детей или оказывались в безвыходных условиях нищеты и несчастливого брака. В книге «Сексуальная революция» Райх свидетельствует, что в Германии с 1930 по 1932 год двадцать тысяч женщин в год умирали от нелегальных абортов, а еще семьдесят пять тысяч получали сепсис. Не нужно верить в волшебную силу оргазма, чтобы видеть необходимость сексуальной революции, в особенности для женщин.
Пока Хиршфельд находился в мировом турне, Райх начал привлекать берлинские группы за реформы в свою собственную коммунистическую организацию – Немецкую ассоциацию пролетарской сексуальной политики, или коротко: «Секспол». Масштабы его деятельности сложно оценить, но ясно, что он был выдающейся, страстной фигурой и читал лекции тысячам слушателей. В особенности к нему тянулись молодые люди и просили помочь им принять собственные желания, справиться с тревогой и развеять мифы о беременности и заболеваниях.
Райху нравилось выдвигать требования, и у «Секспола» они были во многом созвучны требованиям Всемирной лиги сексуальных реформ Хиршфельда. Даже сейчас они кажутся удивительно прогрессивными: бесплатные разводы, контрацепция и сексуальное просвещение; борьба с венерическими заболеваниями; отмена наказаний за половые преступления и замена их лечением вкупе с активной защитой детей от педофилов. Вдобавок они требовали бесплатных и законных абортов, что не одобряли более консервативные группы Всемирной лиги.
У радикализма Райха, впрочем, были границы. Чего он не хотел и что не входило в повестку «Секспола», так это отмена гомофобного параграфа 175, криминализировавшего секс между мужчинами. Всемирная лига открыто выступала в защиту полового многообразия, «в особенности гомосексуальности обоих полов»[80]. Райх не разделял эту точку зрения. Как и Фрейд, он предпочитал видеть секс удручающе нормированным: исключительно гетеросексуальным, только с проникновением и только с оргазмом. В его генитальную утопию, как оказалось, пускали только с паспортом и визой.
В книге «Люди в беде» он с презрением пишет, что сексология в период после Первой мировой войны была «окутана тьмой» и что «великие имена», в том числе Хиршфельд и Эллис, «имели дело (и только лишь могли иметь дело) с биопатической сексуальностью того времени, а именно с извращениями и размножением биологически дегенеративного человеческого существа»[81]. Гомосексуальность он считал продуктом подавления желания, разновидностью деформации. Много лет спустя в Нью-Йорке он отказался лечить Аллена Гинзберга, потому что тот был геем.
Когда Райх говорил о «биологически дегенеративном человеческом существе», он опирался на концепцию, которая к тому моменту уже нанесла немало ущерба свободам человеческого тела по всему миру. Псевдонаучная теория о дегенеративности, клеймившая тела плохими и нежеланными, возникла в девятнадцатом веке и сыграла неоднозначную роль в движении за сексуальное освобождение, став частью риторики, стоявшей за Холокостом, и в нашем веке продолжает служить оправданием для предрассудков, расизма и даже геноцида. Когда в 1859 году была напечатана книга Дарвина «О происхождении видов», люди еще плохо понимали принципы наследования. Всегда ли эволюция имеет прогрессивный характер, или ей противостоит вектор стагнации, регрессии и повторения свойств, передающихся от поколения к поколению? Возможно, человек может унаследовать сумасшествие, слабость, леность, даже преступные замашки. Последнюю идею популяризировал итальянский криминалист Чезаре Ломброзо, который заявил в своем труде «Преступный человек», что преступник – это человек в своей примитивной, атавистической форме.
На протяжении викторианской эпохи категорию дегенеративных людей постоянно расширяли. Бедняки. Гомосексуалы. Проститутки. Алкоголики. Бродяги. Попрошайки. Больные, увечные, парализованные, с суицидальными наклонностями, сумасшедшие. Идея набирала невообразимую расистскую силу и оправдывала как имперское насилие, так и миссионерский раж, направленный против «отсталых» и «примитивных» народов. Частая ассоциация с паразитизмом подкрепляла убеждения, что плохое, дегенеративное тело не нужно никак поддерживать и, может, даже не нужно терпеть.
Если дегенеративность является врожденным качеством, значит, проблемы, связанные с ней, не порождаются нищетой и общественным режимом, но свойственны телу как таковому. Сторонники этого бесчеловечного взгляда на мир, коих всё еще много среди правых, считают социальное государство, благотворительность и даже вакцинацию разорительными затеями, бессильными перед лицом наследственной слабости и нетрудоспособности. В качестве примера можно привести скандальный документ, написанный в 2013 году тогдашним старшим советником министра образования Великобритании Домиником Каммингсом, в котором он выражает сомнения в целесообразности программ вроде Sure Start[82] и заявляет, что «сейчас большинство главных участников дискуссий по таким проблемам, как социальная мобильность, полностью игнорируют генетику, что делает их доводы в лучшем случае некорректными и зачастую просто бесполезными»[83].
К концу девятнадцатого века был поднят вопрос, могут ли дегенеративные люди иметь право производить на свет потомство. Звучит как риторика Третьего рейха, вот только концепцию евгеники изобрел еще в 1883 году двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Гальтон. Он полагал, что генофонд людей, как овец или коров, можно улучшить путем селекции. Он предложил два пути достижения утопического будущего, где будет жить «лучшее племя»[84]: позитивная евгеника, то есть стимуляция размножения подходящего для репродукции населения, и негативная евгеника, то есть предотвращение размножения «непригодных».
Позитивная евгеника, может, и считается не такой ужасной в своих последствиях, как негативная, но обе модели помещают ценность человеческой жизни на скользящую шкалу. Недостаточно просто иметь тело. Это должно быть правильное тело. Евгеника предполагает наличие признаков, по которым одни тела считаются достойными защиты, а другие не могут претендовать на место в общечеловеческом резерве. Какой суд или институт будет определять «непригодных», какая полиция будет следить за соблюдением закона и какое наказание ожидает несогласных – все эти вопросы в скором будущем будут решены самым детальным образом. И всё же существует множество доказательств авторитарного потенциала евгеники задолго до прихода Гитлера к власти. Первую нелегальную стерилизацию с целью не допустить рождения «второразрядного» потомства провели в Германии в 1897 году. Процедура быстро стала очень популярной, особенно в США, где ей нашли применение в рамках открыто расистской повестки. Расовая гигиена, как еще называли евгенику, не всегда буквально означала имперскую программу по обеспечению выживания псевдонаучной белой или арийской расы, но скорее стремление к однородности и чистоте.