Оливия Лэнг – Тело каждого: книга о свободе (страница 13)
Чем ближе Ишервуд узнавал Хиршфельда, тем больше он проникался к нему любовью и даже благоговением. Несмотря на домашний облик, Тетушка Магнезия был прожженным активистом и геем, убежденным, что гомосексуальность встречается во всех культурах и странах мира. В 1921-м, через год после образования Лиги наций, он основал первый Международный конгресс сексуальных реформ (позже известный как Всемирная лига сексуальных реформ). Важно отметить, когда именно это произошло. Европа всё еще не оправилась от насилия немыслимого масштаба. Великая война унесла жизни десяти с лишним миллионов, и еще свежий окопный ужас породил взрыв утопических мечтаний: о мире без войны, о братстве людей, о прекращении конфликтов на почве субъективных разделений по гендеру, классу или национальности. Секс был частью этого – фантазией о любви без болезней и подчинения, свободной по крайней мере от чувства вины и религиозного долга, от извечной привязки телесных актов к греху или потребности в размножении.
С конца девятнадцатого века Хиршфельд вел кампанию против параграфа 175 прусского (а позже немецкого) криминального кодекса, по которому гомосексуальные связи между мужчинами наказывались тюремным сроком до десяти лет. Параграф 175 породил губительную атмосферу страха и стыда, в которой участились случаи шантажа и даже суицида. Самого Хиршфельда к его деятельности в области секса подтолкнуло самоубийство одного из его пациентов в 1896 году: молодой офицер, гей, которого родители принудили жениться, застрелился в первую брачную ночь. В своей предсмертной записке, адресованной Хиршфельду, он говорил, что не смог рассказать родителям о «том, что душит его сердце смертной хваткой»[63].
Многие европейские страны следом за послереволюционной Францией уже столетием раньше упразднили законы против содомии (в Британии, где за содомию до 1868 года приговаривали к смертной казни, законы оставались еще жестче, чем в Германии). Первая кампания Хиршфельда против параграфа 175 провалилась, но с принятием более толерантной конституции Веймарской республики он решил, что время перемен пришло, и в тот же год основал свой Институт. Он поступил хитро: на втором этаже открыл музей секса, где выставил дилдо, плетки и хитроумные штаны-обманки для эксгибиционистов, куда Фрэнсис отвел хихикающего Ишервуда в первый день. Музей привлек толпы посетителей, чей интерес также вызвала коробка для анонимных вопросов о сексе. К началу 1930-х в нее опустили четырнадцать тысяч вопросов, на многие из которых Хиршфельд ответил лично.
Этот сбор информации имел и более важную задачу. Одним из главных вопросов того времени был следующий: является ли гомосексуальное влечение врожденным или же приобретенным и девиантным, патологией вследствие травматического детского опыта или совращения со стороны взрослого? Хиршфельд понял: если он докажет верность первого, то сможет полностью дискредитировать параграф 175, чья аргументация в пользу криминализации гомосексуальности держалась на том, что подобные акты не просто девиантны, дегенеративны и порочны, но – в первую очередь – основаны на добровольном выборе.
Утверждение «ты таким родился», воспетое Леди Гагой, спустя век всё еще остается предметом дискуссий. Многие люди видят свободу не в том, чтобы относиться к своей ориентации как к врожденному качеству, но в борьбе за право вступать в любые взаимно добровольные акты, какие захотят, – эта точка зрения наиболее близка мне самой. Тем не менее в эпоху Хиршфельда защита врожденности, «естественности» ориентации несла в себе реальный освободительный потенциал и надежду на избавление личной эротической жизни от гнета закона.
Разумеется, согласны были не все. В 1926 году Фрейд написал в юбилейном сборнике статей на шестидесятилетие Хиршфельда: «Я всегда выражал убеждение, что жизнь и труды доктора Магнуса Хиршфельда, направленные против жестокого и непростительного вмешательства закона в сексуальную жизнь человека, заслуживают всеобщего признания и поддержки»[64]. Но хотя Фрейд сам сформулировал радикальную идею о существовании инфантильной сексуальности и о том, что она может сохраняться чуть ли не на всю жизнь (так называемая полиморфная перверсия), даже он верил, что целью зрелого секса между взрослыми людьми должно быть продолжение рода. Влечение к своему полу он видел как проявление недоразвитости и отклонения, рассматривал «инверсию» как фетиш, искажение здорового течения либидо. Он не считал гомосексуальность чем-то врожденным и потому естественным, хотя и не мог доказать, что ее можно развить или перенять. Надо сказать, существование этой «инверсии» подрывало всё фрейдовское понимание секса; эта непоследовательность заставила его вновь осознать, как сложно отследить связь между импульсом полового влечения и объектом, на который оно направлено.
В отличие от Фрейда и других моралистов, Хиршфельд не собирался выносить суждения о приемлемости тех или иных актов (при условии, что они происходят с согласия обеих сторон). Ему претил грандиозный викторианский проект по иерархической каталогизации и классификации того, что допустимо, а что нет. Его стремлением было задокументировать, чего люди желают и чем они в действительности занимаются, и в этом начинании он на несколько десятилетий опередил Альфреда Кинси, исследовавшего половую жизнь американцев. Годами Хиршфельд расспрашивал десятки тысяч людей об их сексуальной активности и фантазиях и просил заполнить колоссальную анкету длиной в несколько сотен страниц, на что иногда уходили месяцы (по свидетельству Фрэнсиса Бэкона, в Берлине некоторые клубы даже специализировались на инсценировке открытий Хиршфельда в виде эротических немых сцен).
Эти опросы пролили свет на такое разнообразие ориентаций, не говоря уже про разнообразие гениталий, что Хиршфельд окончательно перестал верить в простое разделение на два гендера. Нет, четкой границы между мужчиной и женщиной, гетеро- и гомосексуальностью точно не существовало. В 1910 году он насчитал сорок три миллиона различных сочетаний гендера и ориентации – это почти бескрайний спектр человеческих возможностей, выходящий далеко за рамки нынешних робких попыток принятия гендерной и сексуальной флюидности. Попробуйте сказать это Джоан Роулинг.
«Число реальных и воображаемых сексуальных вариаций практически бесконечно»[65], – писал он в том году – очень созвучно Вирджинии Вулф, скачущей в своем шедевре «Орландо» между гендерами и эпохами. «В каждом человеке сочетается в разном соотношении мужское и женское, и если мы не можем найти два одинаковых листа на дереве, то так же мы не сможем найти двух людей с одинаковым типом и количеством мужских и женских характеристик». Прочитав это предложение, я поняла, почему Ишервуд был так очарован Хиршфельдом. Я полюбила его и сама.
Хиршфельд, может, и был самой заметной фигурой в борьбе за новый мир любви, но он точно был не одинок. К моменту приезда Ишервуда в Берлин в городе существовала почти сотня различных групп, так или иначе связанных с идеей сексуального освобождения: от радикального движения за свободную любовь до консервативных организаций по защите незамужних матерей и их детей. Одни группы боролись за просвещение в области контрацепции и половое воспитание, другие – за пособия по материнству, препятствование распространению венерических заболеваний и декриминализацию абортов. Многими организациями руководили женщины в интересах женщин; например, Хелен Штекер, основательница «Союза защиты матери», считала, что «
Работа шла не только в Германии. С конца девятнадцатого века во всем мире отдельные люди и небольшие группы боролись за послабление суровых законов, касающихся половой жизни. Британский врач-сексолог Хэвлок Эллис верил, что гендер может изменяться и что женщинам стоит заниматься сексом ради удовольствия, а не только в репродуктивных целях, – скандальные воззрения для человека викторианской эпохи. Наряду с социалистом, геем и борцом за свободную любовь Эдвардом Карпентером, с которым Эллис иногда работал вместе, он стал одним из первых людей в Британии, публично выступившим в защиту прав гомосексуальных людей. В 1897 году, через два года после суда над Оскаром Уайльдом, вышла в печать написанная в соавторстве с Эллисом книга о гомосексуальности «Сексуальная инверсия», однако ее быстро признали непристойной и запретили, а эссе Карпентера «Гомогенная любовь и ее место в свободном обществе» после суда пришлось печатать и распространять подпольно.
И Карпентер, и Эллис восхищались Маргарет Сэнгер, американской активисткой, впервые употребившей термин «birth control» (буквально «контроль рождаемости») в ходе кампании за приемлемость и правомерность контрацепции в США (где в то время действовали карательные законы Комстока, по которым контрацепция попадала в одну категорию непристойности и аморальности вместе с порнографией). Сэнгер встретилась с Карпентером в Египетском зале Британского музея в 1914 году и имела с ним жаркую дискуссию о контрацепции и сексуальности среди саркофагов давно умерших царей. Она находилась в Британии нелегально, после того как ее обвинили в рассылке непристойного памфлета о противозачаточных мерах под названием «Женский бунт». Вместо того чтобы предстать перед судом в Нью-Йорке, она нарушила условия освобождения под залог и бежала в Англию.