Оливия Кросс – Подвал воспоминаний (страница 2)

— Остальные — внизу, — сказал Василий, подсвечивая соседние стеллажи. — Здесь — не три, больше. Но эти — «живые».

— Эти — сегодня, — сказала Лидия, глядя на метку мелом и на надорванный край. — Остальные — не все. По паузе.

— По паузе, — повторил Марк.

Они ещё пятнадцать минут работали цепочкой. Плечи жгло. Пальцы ныли. Вода держала ногу в тиске холода. Звук уходил в потолок, как дым. Лучи фонарей оставляли на воде тонкие белые дорожки.

— Хватит на первый круг, — сказал Марк. — Дальше — сжечься. Поднимаем «магниты» в «комнату». Генератор — на «минимум». Смотрим — две. Не больше.

— Приняла, — сказала Лидия.

Поднимались медленнее. Коробка с «В.» в руках Николая была как уровень — держала им шаг. На «третьей» наверх дерево снова тихо «тикнуло». Воздух в коридоре был теплее, пахнул воском из малой и старым лаком. Дом дышал.

В щитовой Василий завёл генератор коротким рывком. Двигатель взялся, качнул воздух металлическим гудением и встал в ровный тон. Он подал питание на «комнату просмотра», проверил заземление, свёл провода в одну линию, чтобы не «ловить лужи». На мониторе, который они когда-то притянули из дальней комнаты, загорелся зелёный огонёк. Видеомагнитофон старый, с широкой пастью, щёлкнул механизмом и выплюнул пыльный воздух. Пахло озоном и горячим пластиком.

— Готов, — сказал Василий. — По двадцать минут на круг, потом — перерыв. Нагрев — следим. Внизу — вода подросла на палец.

— Принял, — сказал Марк. — Лидия — ты за столом. Я — рядом. Николай — свет.

Они вошли в «комнату просмотра». Здесь было пусто: стол, монитор, видеомагнитофон, два стула. Окно закрыто. Форточка — «на палец». Воздух — сухой. Стол — чистый. Подсвечник — без свечи. Свет — электрический, белый.

Лидия сняла перчатки, вывернула их, вымыла ладони быстрым раствором, вытерла насухо. Взяла коробку «В.» двумя пальцами — не тянуть. Крышка поддалась. Внутри — кассеты, в большинстве — пострадавшие. Плёнка на кромках встала «ворсом». Три — в гермопакете. На одной — от руки: «Вскрыть в случае моей смерти. В.Д.» Чернила — выцвели, но читались. У другой — узкий стикер типографии «1996 переговоры», у третьей — без меток.

— Сначала — «переговоры», — сказала Лидия. — Потом — «без меток». «В.Д.» — по паузе. Не на горячую голову.

— По паузе, — кивнул Марк. — Василий — время.

Он вставил первую. Экран моргнул «снежком». Шаг ленты. Картинка пришла с «ступенями». Комната — не их дом, офис. Стол, стулья, люди, сигареты, руки, которые рвут спичечный коробок на полоски. На стене — логотип сервиса: «HERM—S», оторванная буква. «Гермес». Голоса перекрывали друг друга. Слова «чисто», «в срок», «под выезд». Лица — знакомые типы девяностых: уверенные, уставшие, быстрые. Никакой романтики.

Марк держал глаз на часах генератора. Тон не плясал. Видеоголова грелась. Он отметил себе: «девятнадцать минут — стоп».

— Дальше — эта, — сказал Василий, показывая на «без меток». — И — пауза.

Марк вынул, вложил. Экран снова дал «снег», потом — картинку. Дом. Их. Тот же кабинет, но стол другой — старше. Шторы другие — плотнее. Кресло у окна — то самое, которое стоит сейчас в библиотеке, только обивка другая — зелёная, не выцветший беж. Лампа — такая же, узкая шея, широкая шляпка. На столе — торт. Свечей — мало. День рождения — не круглый.

В кадр попали двое. Молодой Виктор Демидов, смешливые глаза, рука отмахивает телефон, другой — мужчина, которого Лидия узнала с первой секунды — как узнают запах на старом платке: лицо отца с маминой тумбочки. Они спорят о том, кто будет резать торт. Слова тонут в шуме, микрофон берёт не чисто. Видно движение уст, видно, как у Виктора на последних словах уголок рта уходит вверх. Он смеётся, закрывая лицо ладонью — не актёрски, по-настоящему, с «смычком» в горле.

— Он так смеялся только когда ему было хорошо, — сказала Лидия тихо, не в экран, в стол. — Я думала, что помню этот смех. Оказывается, забыла.

Марк не смотрел на экран. Он смотрел на неё. На то, как кожа на шее дрогнула — коротко. На то, как пальцы левой руки легли на край стола, чтобы остаться в этом дне и не уйти в прошлое. Он не говорил. Он просто запомнил.

— Двадцать, — сказал Василий. — Пауза.

Марк выключил. Экран ушёл в серый. Комната стала тише. Генератор держал тон. Внизу — вода. Вверху — дом. Он вдохнул сгущённый воздух этой комнаты, где каждое слово сегодня должно быть дозировано. Он посмотрел на Лидию.

— «В.Д.» — потом, — сказал он.

Она кивнула. Глаза на секунду опустились на кассету с надписью от руки. Рука не потянулась. «Пауза — не враг». Это — их язык.

— Ещё круг, — сказал Василий. — Потом — отдых. Внизу — держит. Но к утру — прижмёт.

— Ускоряться — нельзя, — ответил Марк. — Сгорит.

Он выключил генератор. Гул ушёл на нет. Дом вернул себе главную ноту — капли по стеклу, свист в щели, редкий «тик» дерева. Он положил ладонь на стол, чтобы рука вспомнила «сухое». Лидия положила рядом свою — не касаясь. Ряд. Не сцепка. Он кивнул.

— Ещё час, — сказал он. — Потом — подвал снова. По плану.

Ливень давил ровно. Дом отвечал ровно. Они — тоже. В этом и был «ночной фронт»: не бежать — держать.

Глава 2 — Цепочка

Подвал отвечал эхо так, будто у каждой капли был двойник. Шлепок по воде — два, три раза в потолок. Скрежет металла о бетон отдавался тонко и долго. По стенам шёл глухой гул — не труба, не проводка, просто дом дышал сырым телом.

Лидия спустилась первой из их «звена», но шла вторым номером: Марк — впереди, Вась — замыкает с фонарём. Вода взяла по щиколотку сразу — хладная, гуще воздуха. Пальцы в перчатках скользили по влажному картону. Лучи фонарей разбивали туман на белые полосы.

— Сетки, — произнесла она коротко. — Сухое — направо. На просушку — на столы у входа. Критично — ближе к двери. Карантин — плоско, не стопками. Руки — над водой. По углам, не тянуть.

— Держу, — сказал Марк.

— Приняла, — ответила она.

Каждое слово стало паролем. Другие — лишние. Шлеп — короб на руки. Скрип — полка дышит. «Держу». Шлеп — её шаг. «Приняла». Скрип — стол под весом бумаги. В паузах слышался тонкий свист у «мая» — клапан разговаривал высоко, как нож по стеклу, и уходил в толщу стен.

Они работали, как станок: Марк снимал короб, подхватывая снизу ладонью так, чтобы днище не «поехало». Лидия принимала двумя пальцами за верхние углы, везла на край стола, разворачивая по длинной стороне. Василий снимал следующий груз и ставил на промежуточную стойку, подсвечивая путь узким лучом.

Вода на бетоне имела свой голос: под ногой — плоский шлепок; под низкой полкой — хлюп, с отсветом; между стеллажами — протяжный, как если резина разрезает молоко. Металл царапал бетон, когда они сдвинули один из низких столов: нога оставила тонкую серую дугу и замолкла. Эхо гуляло по дугам, возвращалось не туда, где родилось.

На третьей секции слева картон сдался: углы поползли в руках. Внутри что-то тяжёлое сместилось — старые журнальные подшивки. Лидия подложила под угол ладонь, поймала центр тяжести, перевела короб в другое плечо — брала как у стола: «двумя пальцами, не тянуть». На столе — прокладки, сухая клеёнка, разложить в один слой, углы не давить.

— Тише, — сказала она, и это было не про людей, а про шаг. — Поуже.

— Держу, — отозвался Марк и переставил ногу ближе к кромке полки. Скрип ступни по бетону был другим — не длинный, короткий. Вода в этот момент срезалась из-под резины и дала тонкий свист.

Свет Лидии работал не на «красиво», а на «видно»: луч ложился вдоль, чтобы релевы на картоне стали рельефнее. Руки шли автоматически. Она слышала на ухо, где Марк сбился на полшага от ритма: вдох стал коротким — значит, тяжёлое. Она срезала паузу на столе, дала ему «коридор». Слова не нужны.

Пахло разным. Сырой картонажкой — кисло, мокрым клеем — рыбно и честно, железом — чуть кровяно от ржавчины на ножках, пылью — меловито. Ни жасмина, ни «сухой розы». Подвал был чист в своих запахах.

Полка «бухнула» под Марком — не рухнула, а осела на миллиметр. Металл сдал звук, как ложка в пустую кастрюлю. Эхо разошлось. Он отступил на полшага. Василий подставил руку, придержал короб снизу. Лидия уже ждала на полпути, забирая вес на себя. «Держу». «Приняла».

По стене к ним ползла тень: их же луч упёрся в трубу и вернулся длинной полосой на потолок. В тени она увидела то, что отличало эту ночь от сухих дней: минеральный налёт по кромкам полок — белёсая линия там, где вода уже была. Это не «грязь», это «след». Завтра по нему будет ясно, куда лезло сильнее.

— «Карантин» — сюда, — сказала она, указывая на чистую пленку у входа. — Поддув — без тепла. Вентилятор — позже.

— Понял, — сказал Василий. Его голос плоско ударил в потолок и вернулся спиной.

Лидия взяла плоский пакет с описями 1958, держала сверху за два угла. Бумага внутри «поскрипывала» тихо — значит, не полностью намокла. Шанс есть. Она положила пакет плоско, подложила под края прокладки, выровняла ладонью. Стол прошипел — не от неё, от воды, что стекала с её перчатки.

— Патентные — выше, — сказала она, больше себе. — Записи — подальше от кромки.

— Принял, — отозвался Марк.

Он шёл как машина. Плечи — вровень, спина — собрана, шаг — одинаковый. Но вода делала его тяжелее. Руки работали без экономии. Она видела, как он не даёт себе «рывка» — именно то, что они проговаривали до. Это можно любить больше, чем блеск — дисциплину движения.