Оливия Кросс – Литургия пустоты (страница 3)

Они вышли к площади – если так можно было назвать вытоптанный пятачок земли, окруженный клетками из ржавой арматуры. В клетках сидели люди. У них не было ни лиц, ни имен – только серые, стертые маски вместо черт. «Тени» в последней стадии распада.

– Что это? – прошептал Каэло, отступая.

– Это те, кто не смог заплатить, – Элара прошла мимо клеток, даже не взглянув на них. – Они отдали Гробовщику слишком много. Он стер их боль, но вместе с ней ушли и очертания их душ. Теперь они просто… место в пространстве.

Один из пленников протянул руку сквозь прутья. Его пальцы были полупрозрачными, как застывший дым. Он не просил еды или воды. Он беззвучно открывал рот, пытаясь выговорить слово, которое забыл навсегда.

Каэло почувствовал тошноту. Весь пафос его высокого служения, вся красота парящей архитектуры разбивались об эти клетки. Он был тем, кто проектировал этот мир. Он был тем, кто решил, что ради чистоты наверху можно сбрасывать мусор вниз. Он просто не знал, что «мусором» станут люди.

– Не смотри на них, – резко бросила Элара. – Ты уже ничем не можешь им помочь.

Она остановилась перед входом в старую водонапорную башню, которая вросла в землю под неестественным углом. Дверь была сделана из крышки гигантского сейфа, на которой сохранился герб первого казначейства.

– Мы на месте, – она обернулась к Каэло. – Слушай внимательно. Гробовщик не берет золото. Он берет «якорные камни». Самые важные, самые яркие моменты твоей жизни, которые делают тебя тобой. Чтобы он стер чертежи с твоей кожи, тебе придется отдать ему кусок своей сути.

Каэло посмотрел на свои черные руки. Золотое сияние татуировок стало тусклым, болезненным.

– Что именно он потребует?

– Он сам выберет, – Элара прикоснулась к двери, и металл под её пальцами начал покрываться инеем. – Но помни: если ты отдашь слишком много, ты станешь таким же, как те, в клетках. Ты будешь жить, Каэло. Но ты перестанешь понимать, ради чего.

Она толкнула дверь. Та открылась с тяжелым, стонущим звуком, открывая зев темноты, пахнущий формалином и горелой медью.

– Я не могу войти с тобой, – неожиданно тихо добавила она. – Мое присутствие стирает его инструменты. Я буду ждать здесь.

Она отошла в тень, и Каэло впервые увидел в её позе не холодное превосходство, а нечто похожее на страх. Или на жалость.

Каэло сделал шаг в темноту. Гравитация здесь окончательно сошла с ума: пол казался наклонным, хотя был ровным. Из глубины башни донеслось мерное постукивание – словно кто-то вбивал гвозди в очень твердое дерево.

– Зодчий? – голос Гробовщика был похож на скрип сухой кожи. – Входите. Я как раз подбираю рамку для вашей гордости.

Внутри башни воздух был настолько густым от испарений старой памяти, что каждый вдох казался глотком нефильтрованной истории. По стенам, вместо кирпича, тянулись бесконечные ряды стеклянных банок, в которых копошилось нечто бледное и нитевидное – экстракты чужих жизней, извлеченные и законсервированные.

Гробовщик сидел в центре круга, образованного двенадцатью керосиновыми лампами. Его лицо напоминало палимпсест: слои морщин перекрывали друг друга так плотно, что мимика казалась невозможной. Один его глаз был молочно-белым, лишенным зрачка, другой – пронзительно синим, живым и хищным.

– Садитесь, Каэло, – старик указал на кресло, сколоченное из спинок церковных скамей. – Ваша спутница снаружи… она дурно влияет на мои экспонаты. С её приходом воспоминания в банках начинают тускнеть. Она – энтропия во плоти.

Каэло сел. Подлокотники впились в его ладони.

– Она сказала, вы можете это снять, – он кивнул на свои руки.

– «Снять»? – Гробовщик сухо рассмеялся, звук был похож на хруст сухих листьев. – Это не одежда, Зодчий. Это ваша архитектурная совесть, проросшая сквозь дерму. Вы строили город на лжи о вечности, и теперь этот город пожирает своего творца. Чтобы убрать чертежи, мне придется срезать часть вашей души. Вы к этому готовы?

– Делайте, что нужно. Вес становится невыносимым.

– О, это только начало, – старик встал, его костлявая фигура отбрасывала на стены длинную, ломаную тень. – Плата. Я не торгуюсь. Мне нужно ваше воспоминание о Лилит. Не то, официальное, где она – символ и муза. Мне нужно то, единственное, которое вы не доверили даже бумаге. Тот момент, когда вы впервые поняли, что она – не ваша.

Каэло замер. Это воспоминание было его последним убежищем. Холодный вечер в садах, запах мокрой хвои и взгляд Лилит, направленный не на него, а в сторону бездны под островами. В тот вечер он понял, что её любовь к свободе сильнее, чем её любовь к нему.

– Это слишком дорого, – прошептал Каэло.

– Дорого? – Гробовщик взял со стола инструмент, похожий на изогнутый скальпель с полым лезвием. – Вы хотите стать невидимым для Совета? Хотите ходить по земле и не чувствовать веса парящих дворцов? Тогда отдайте мне эту тяжесть. Сделайте Лилит просто именем в учебнике истории.

Каэло закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнул профиль Лилит. Если он отдаст это, он перестанет быть тем человеком, который её любил. Он станет эффективным механизмом для выживания.

– Хорошо, – выдохнул он.

– Умный мальчик.

Гробовщик подошел вплотную. Его дыхание пахло медью и забвением. Он приложил лезвие к запястью Каэло, прямо к тому месту, где чертеж «Моста Вздохов» сплетался с веной.

Боль была не физической. Это было ощущение того, что из груди вырывают раскаленный крюк, на котором держалась вся его личность. Каэло закричал, но звука не было – только тишина, заполняющая комнату. Он видел, как из его кожи в полую трубку скальпеля перетекает густая, золотистая жидкость.

Вместе с ней исчезали линии. Золото татуировок тускнело, чернила бледнели, обнажая чистую, уязвимую кожу. Но внутри головы Каэло что-то с грохотом обрушилось. Образ Лилит в саду начал рассыпаться. Её лицо стало размытым пятном, запах хвои исчез, оставив лишь пустоту.

Через вечность Гробовщик отстранился. Он держал в руках герметичную колбу, внутри которой билась крошечная, болезненно-прекрасная искра.

– Готово, – старик выглядел помолодевшим, его синий глаз сиял. – Вы теперь чисты, Зодчий. Или, вернее сказать, вы теперь свободны от того, кем были.

Каэло посмотрел на свои руки. Они были серыми, обычными. Без карт, без чертежей, без прошлого. Он попытался вспомнить лицо Лилит – и не смог. На его месте была лишь серая дыра.

Он поднялся, пошатываясь. Мир вокруг него стал плоским. Гравитация больше не давила, но и опоры под ногами он не чувствовал.

– Уходите, – бросил Гробовщик, пряча колбу в складках своего тряпья. – Ваша «пустота» ждет вас снаружи. Посмотрим, узнает ли она то, что от вас осталось.

Каэло вышел из башни. Элара стояла там же, прислонившись к ржавому остову. Когда она увидела его – его пустые руки и его пустой взгляд – она впервые за всё время отвела глаза.

– Ты это сделал, – сказала она. Это не был вопрос.

– Я не помню, ради чего, – ответил Каэло, и его собственный голос показался ему шумом ветра в пустом переулке.

Глава 4. География забвения

Трущобы не прощали отсутствия цели. Здесь нужно было либо двигаться, либо врастать в землю, становясь частью фундамента.

Каэло шел по колено в ржавой воде, заполнившей один из нижних переулков. Он споткнулся о затопленный остов какой-то машины, едва не упав лицом в маслянистую жижу. Раньше его тело само знало, как держать баланс – татуировки на ногах резонировали с плитами мостовой, предсказывая каждый наклон. Теперь его ноги были просто костями и мышцами, которые не понимали, куда наступать.

– Ты идешь слишком медленно, – бросила Элара.

Она шла впереди, легко перепрыгивая через кучи мусора. На её сером платье не было ни пятнышка, словно грязь этого мира просто не решалась к ней прикоснуться.

– Я не… я не понимаю это место, – Каэло остановился, тяжело дыша.

Он попытался опереться рукой о стену, сложенную из пустых консервных банок, но стена поддалась, с грохотом осыпаясь. Каэло отпрянул. В его голове зашевелилось смутное, фантомное ощущение: он должен знать, как устроена эта кладка. Он должен видеть силовые линии.

Но там была тишина. Он смотрел на груду жести и видел просто мусор.

– Раньше я мог восстановить это здание в уме за секунду, – прошептал он, глядя на свои чистые, серые ладони. – Я знал сопротивление материала. Я знал, сколько лет простоит этот чертов фарфор.

– Теперь ты знаешь только то, что стена упала, – Элара обернулась. – Привыкай. Знание – это вес. Ты заплатил за легкость.

Они вышли к импровизированному рынку – ряду навесов из рваного брезента, под которыми «тени» торговали всяким хламом: обломками ламп, кусками застывшего воска, объедками, упавшими из Верхнего Города.

Каэло почувствовал резкий укол голода. Это было новое, постыдное чувство. В Шпиле еда была ритуалом, тонким вкусом, который поддерживал ясность ума. Здесь это была тупая боль в желудке, требующая наполнения.

Он подошел к лотку, где торговали «хлебом» – серыми лепешками из прессованного зернового сора.

– Дай мне одну, – сказал он торговцу, протягивая руку.

Торговец – старик с обрывком цепи вместо воротника – хмуро посмотрел на него.

– Имя.

Каэло замер.

– Что?

– Плата – имя. Дай мне имя своей первой собаки. Или имя соседа, который тебя бесил. Мне нужно что-то, чтобы поджечь эту жаровню.