Оливия Кросс – ЛИСА И ЖУРАВЛЬ (страница 1)

Оливия Кросс

ЛИСА И ЖУРАВЛЬ

Глава 1: Гость, которого не ждут

Дом стоял на границе болот, где тростник шелестел даже в безветрие, будто шептал чужим голосом слова, которые не знали ни времени, ни языка. Снег на крыше не таял, даже когда небо плакало редкими каплями – здесь зима не уходила, она затаивалась, как зверь в тени. Стены были из старых досок, пропитанных дождём и ветром, и если приложить ухо к деревянному косяку, можно было услышать не скрип, а дыхание – тягучее, глубокое, как будто дом жил, ждал, вспоминал.

Она шла медленно, не оставляя следов. Рыжая шерсть тонула в полумраке, как пламя, которому запретили гореть. На лапах – грязь и льдинки, на шее – серебряный колокольчик, не звенящий. С тех пор как журавль ушёл, она не звала гостей. Не потому что обиделась. Просто стол остался пуст. Пироги засохли. Печь выдохлась. Лапы не хотели месить тесто для того, кто не вернётся.

Но сегодня в воздухе был запах чужака. Не враждебный, нет. Скорее… непрошенный. И всё же – знакомый. Она остановилась у дверей, не толкнула их сразу, не залаяла, не завыла. Вглядывалась. На крыльце сидел журавль. Странно вытянутый, как будто его шею кто-то тянул вверх слишком долго, и теперь она болела даже в покое. Крылья сложены неловко, будто он больше не помнил, как ими дышать. В лапах – кувшин, тонкий, с узким горлышком, как горло того, кто не хочет говорить.

Он не поднял головы. Не повернулся. Просто сидел. Как статуя. Как наказание. Как гость, которого не звали, но всё же… ждали.

– Ты всё-таки пришёл, – сказала она, не вопрос, не упрёк.

Он кивнул, еле заметно, как будто каждая мышца в теле была натянута, готовая оборваться.

Они вошли в дом. Не зажгли свет. Огонь в печи вспыхнул сам, будто узнавая старых хозяев. Запах полыни и старого хлеба поднялся из пола, словно духи памяти. Лиса подошла к столу. Он был накрыт – две миски, два прибора, две чашки. Хотя с тех пор, как он ушёл, она жила одна.

– Ты ведь знал, что я не буду тебя кормить, как раньше, – произнесла она, медленно, будто раскатывая слова по языку, чтобы не подавиться.

Журавль ничего не ответил. Только поставил перед собой кувшин. Внутри – вода. Или вино. Или память. Она не спрашивала.

– Твоя шея всё так же не пролезает в мои тарелки, – улыбнулась она, устало, без злобы. – А мои зубы всё так же не влезают в твой сосуд.

– Я не за едой, – сказал он наконец. Голос его был сух, как камыш зимой, но в нём слышался лёд, начинающий таять.

Они сидели. Молчали. Дом тоже молчал, но стены будто чуть дрожали, будто сквозняк ходил по углам, собирая остатки слов.

Лиса заметила: у него в глазах была не обида. Не злость. Не тоска. Там был страх. Тот самый, что приходит не ночью, а утром, когда понимаешь, что всё ещё жив, и значит – всё ещё должен вспомнить.

Она пододвинула к нему чашку.

– Пей. Хоть что-нибудь.

Он не тронул.

– Я забыл, зачем пришёл, – сказал он. – Но дорога вела сюда.

Она кивнула. Понимающе. Потому что сама часто забывала, зачем встаёт с утра.

Из печи вытекал свет. Он ложился на пол, как тёплый мех. Лапы лисы касались досок осторожно, будто боялись напугать собственную тень. Журавль всё так же сидел, как будто был гость, а может – пленник. Или проекция. Или наказание, которое сам себе назначил.

– Может, ты не уходил, – прошептала она. – Может, всё это время мы просто не попадали друг к другу. Я – к твоему горлышку. Ты – к моей плоской миске. И всё.

Он вздохнул. Плечи его опустились. Шея согнулась. Кувшин зазвенел.

Снаружи завыл ветер. Дом чуть дрогнул. В миске отразилась тень – вытянутая, чужая, и всё же – своя. Как будто за этим столом снова кто-то ел. Или притворялся, что ест. Или вспоминал, как это было – быть голодным не по еде, а по вниманию.

Лиса встала. Прошла к двери. Приоткрыла её. Холод врезался в тёплый воздух, как нож. Но она не дрогнула.

– Выйдешь? – спросила.

Журавль посмотрел на неё. И впервые за всё время – взглянул прямо. В глаза. Вниз. Не вверх. Не мимо.

– Если ты позовёшь, – сказал он.

Она не звала.

Но и не закрыла дверь.

И ветер принёс запах болота, старых костей, рыбьей чешуи и… чего-то ещё. Может быть, прощения. Или второго шанса. Или его невозможности.

И это был только первый вечер.

Она закрыла дверь наполовину, словно оставляла щёлку не для выхода, а для дыхания дома, который давно привык к одиночеству. Щель тянула внутрь холод, но холод здесь был не врагом – он скорее напоминал, что мир не кончился за стенами, просто стёрся на время. Лиса вернулась к столу, и каждый её шаг отзывался в досках тихим стоном – можно было подумать, что дом ревнует, что кто-то ещё в нём наконец двигается.

Журавль всё ещё держал кувшин, но теперь его пальцы дрожали. Не от холода – от памяти, которая поднималась в нём, как болотный пузырь, лопающийся на поверхности чёрной воды. Она села рядом, чуть наклонившись, чтобы взгляд не попадал под его крыло, потому что под крылом у птиц прячутся самые тяжёлые мысли.

– Если помнишь хоть что-то, – тихо сказала она, – не дави. Пусть само выйдет.

Он чуть повернул голову. Взгляд его был мутным, как вода весной, когда лёд ещё не ушёл, а дно уже шевелится.

– Я помню запах, – выдохнул он. – Запах твоего дома. Но он другой.

Она кивнула.

– Он давно другой. Тут больше нет того, кто шумел, топтался, возился. Осталась только я. И… мои стены.

Журавль провёл пальцем по кувшину, будто слушал его.

– Мой дом молчит, – сказал он. – А твой… шепчет.

Дом действительно шептал. Не словами, не звуками. Скорее вибрацией в воздухе, как будто старые доски вспоминали, что такое смех, который давно не слышали, и от этого слегка дрожали. Лиса положила лапу на стол. Дерево под ней было тёплым. Теплее, чем следовало бы.

– Скажи, – она шепнула, вполголоса, – почему ты пришёл? Не к столу. Не ко мне. Сюда. В ночь, когда болото зовёт только тех, кто потерял себя.

Он опустил голову. Шея его сложилась дугой, как у старой птицы, которая больше не летает.

– Я не помню, – сказал он. – Но путь был один. И он был сюда.

Она прислушалась к своим мыслям. Они шуршали, как прошлогодние листья, которые не успели сгнить.

– Иногда дорога помнит лучше нас.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент по полу пробежала тень. Не их тень. Не домашняя. Тень была слишком вытянутой, слишком гибкой, как будто она помнила другое тело, другое время. Журавль вздрогнул. Лиса вскинула уши.

Тень остановилась у кувшина.

И вода в узком горлышке дрогнула. Поднялась. И снова опустилась.

– Ты это видел? – спросила она тихо.

Он не ответил. Но по его взгляду она поняла: видел. И испугался. Не тени – себя. Потому что тень выглядела слишком похожей на его собственный страх.

Лиса подошла ближе.

– Не бойся. Болото иногда забирает то, что не было твоим. Но иногда оно отдает. Сегодня… оно принесло тебя ко мне.

Журавль поднял глаза.

– Я пришёл не ради еды. И не ради мира. Я пришёл… чтобы вспомнить.

Она села напротив него. Лапы её дрожали, но голос был ровным.

– Тогда оставайся. Дом не против. Я тоже нет.

Он медленно поставил кувшин на середину стола. Глина зазвенела, будто внутри неё прятался тонкий кусочек льда.

Лиса посмотрела на сосуд, и её взгляд стал узким, задумчивым.

– Что там внутри?

Он покачал головой.

– Не знаю. Но когда я нёс его через камыши, он был тяжёлым. А когда дошёл до твоего дома – стал лёгким. Слишком лёгким.

Она провела лапой по горлышку кувшина. В ответ глина словно вздохнула.

– Кажется, этот кувшин хотел прийти сюда раньше тебя.