Оливия Кросс – Каменная роза Эвервина (страница 1)

Оливия Кросс

Каменная роза Эвервина

ПЕРВАЯ КНИГА

Глава 1. Пробка без конца

Я сидела в машине, окружённая километрами красных огоньков, будто город решил сегодня разыграть меня в шахматы и поставить в вечный мат, где каждая клетка – это новый водитель, нервно постукивающий пальцами по рулю, каждая пешка – это автобус, застрявший поперёк двух полос, и каждый мой вздох превращался в пар на стекле, как немой комментарий к мысли, что всё это похоже на бесконечную репетицию жизни, в которой я играю роль статиста, не способного выбраться из московской пробки даже ценой собственной иронии, и я подумала, что, наверное, если ад существует, то он выглядит именно так – запах бензина, резкий визг тормозов, чей-то крик из открытого окна, и моё сердце, равнодушно стучащее в груди, как усталый метроном.

Я поправила зеркало заднего вида, словно в нём могла найти ответ на вопрос, который давно боялась задать себе: когда именно я перестала хотеть просыпаться утром, когда моя жизнь превратилась в бесконечную череду кофе из пластиковых стаканов, невкусных обедов в офисной столовой и переписок в мессенджере, где даже смайлики казались уставшими; лицо, глядевшее на меня из зеркала, казалось мне чужим – женщина тридцати лет с тёмными кругами под глазами, с неуместной помадой, которую я зачем-то нанесла утром, словно надеялась, что красный цвет сможет оживить то, что давно погасло, и я усмехнулась, потому что знала: этот трюк работает только в рекламе.

Радио бубнило о курсах валют и пробках на Ленинградке, водитель рядом лупил по клаксону так, будто хотел устроить битву звуков, а я представляла, что если вдруг прямо сейчас открыть дверь и выйти, то, наверное, никто даже не заметит, как я растворюсь в толпе, превращусь в очередную прохожую, несущую пакет из супермаркета; и в этой мысли было что-то одновременно пугающее и утешительное – мир слишком большой, чтобы замечать чужие маленькие побеги, и слишком равнодушный, чтобы кто-то рискнул остановить тебя, если ты вдруг решишь исчезнуть; я хмыкнула и глотнула остывший кофе, вкус которого был похож на жидкий картон, и подумала, что если моя жизнь и похожа на магию, то это магия одноразовых стаканчиков.

Сзади кто-то яростно мигнул фарами, я нервно тронулась вперёд на полметра, словно это могло спасти положение, и поймала себя на мысли, что вся моя жизнь – это движение вперёд на полметра: диплом ради галочки, работа ради зарплаты, свидания ради того, чтобы не чувствовать себя последней дурой, и каждый раз я убеждала себя, что завтра станет легче, завтра я вдохну глубже, завтра я наконец почувствую вкус воздуха, но завтра всегда приходило одинаковым – с хмурым небом, спешкой и ощущением, что я застряла в бесконечной петле; я закусила губу, почувствовав привкус крови, и решила, что, возможно, самое честное в моей жизни – это случайная капля на языке.

Когда поток машин снова замер, я включила аварийку и вышла из машины, в лицо ударил холодный воздух, пахнущий дымом и мокрым асфальтом, и я вдруг поняла, что никогда не замечала, как красив может быть даже этот уродливый город, если смотреть на него не через стекло лобового, а просто стоя посреди дороги, слушая, как кто-то ругается матом, как подростки в автобусе хохочут так громко, будто мир принадлежит им, и как капли дождя скатываются по моей щеке, сливаясь с тушью, превращая меня в пародию на плачущую статую; и я вспомнила, как в детстве любила мокнуть под дождём, как смеялась, когда волосы липли ко лбу, и подумала: наверное, я давно не жила по-настоящему, а только изображала.

В тот вечер я иду по узкой улочке к торговому центру, в котором скука продаётся вместе с китайскими безделушками, и там, среди сувениров, которые пылятся на полках, мои глаза вдруг цепляются за кольцо – ничего особенного, дешёвое, с потемневшим камнем, словно его сто лет назад забыли отполировать, но в нём было что-то странное, как будто оно знало обо мне больше, чем продавец, сонно жующий жвачку; я берусь за кольцо, и оно холодное, будто только что вынули из сугроба, и внутри меня щёлкает маленький выключатель – я не знаю почему, но я понимаю: оно должно быть моим, и я смеюсь над собой, потому что звучит это глупо, почти подростково.

Продавец смотрит на меня с таким видом, будто уверен, что я идиотка, раз покупаю эту безделушку, и я не спорю – возможно, так оно и есть, возможно, только идиотка может поверить, что кольцо изменит её жизнь, хотя в глубине души я чувствую – иногда самые идиотские решения оказываются единственными правильными, и, сунув кольцо в карман, я вдруг ощущаю лёгкость, как будто что-то внутри меня дрогнуло, словно первый вдох после долгого пребывания под водой; я усмехаюсь и думаю: вот оно, моё маленькое чудо за триста рублей.

Вернувшись домой, я бросаю сумку в угол, разуваюсь и смотрю на кольцо на ладони, оно странно блестит в тусклом свете кухни, и у меня появляется ощущение, что я держу в руках не кусок металла, а что-то живое, что-то, что дышит вместе со мной, и это пугает, потому что я привыкла, что вещи мертвы, а люди чаще всего мертвы изнутри; я надеваю кольцо и в тот же миг чувствую холод, который пробегает от пальца по всей руке, поднимается к сердцу, и я не успеваю испугаться, потому что всё вокруг начинает растворяться, словно город был всего лишь декорацией, а меня выбросили за кулисы.

Мир, в который я попадаю, встречает меня ударом холода в лицо – не тот холод московского ветра, а настоящий, обжигающий, как будто сам воздух соткан из льда, и первое, что я вижу, это неподвижные фигуры людей, замёрзших в странных позах, будто кто-то щёлкнул выключатель времени, и они так и остались навсегда стоять с полуоткрытыми ртами, протянутыми руками, и сердце моё колотится так сильно, что кажется, ещё миг – и я тоже превратлюсь в каменную статую, но я всё ещё дышу, и это единственное доказательство, что я живая.

Я делаю шаг вперёд, снег скрипит под ногами, и это настолько громкий звук в этой мёртвой тишине, что мне хочется извиниться перед замерзшими людьми за то, что нарушаю их вечный покой; воздух пахнет ледяной водой и какой-то древней пылью, и я думаю, что, наверное, так пахнет смерть, если у неё вообще есть запах; пальцы немеют, и я обхватываю себя руками, чтобы согреться, но согреться не получается, и я вдруг понимаю, что моё одиночество, которое в Москве казалось невыносимым, здесь обретает новый масштаб – я одна в мире, где даже время сдалось.

И именно тогда, когда я уже почти готова расплакаться, когда холод пробирается под кожу и страх стучит в виски, я слышу голос – хрипловатый, с насмешкой, будто кто-то наблюдает за мной давно и только ждал момента, чтобы высказаться, и слова звучат так: «Ну что, красавица, не так уж весело, когда твоя жизнь перестала быть серой?», и я оборачиваюсь, а навстречу мне выходит силуэт в тёмном плаще, и глаза его светятся так, что никакие московские фары никогда не смогут сравниться, и я понимаю – если это сон, то он слишком реальный, чтобы быть сном, и слишком страшный, чтобы быть правдой.

Глава 2. Кофе из автомата

Он вышел из тьмы так, будто принадлежал ей по праву рождения, и его силуэт сливался с мраком, словно сам воздух вокруг радовался его присутствию, а глаза светились насмешливым огнём, в котором читалось больше раздражения, чем любопытства, и в тот миг я подумала, что, наверное, если бы Москва умела говорить человеческим голосом, то звучала бы именно так – устало, ехидно, чуть хрипло, как будто каждый прожитый день был очередным доказательством бессмысленности; он остановился напротив меня, и я вдруг ощутила, как кольцо на пальце стало ещё тяжелее, будто само решало, стоит ли мне оставаться живой, и в этом странном ощущении было нечто угрожающее и одновременно спасительное, словно судьба предложила мне кофе из автомата, заведомо горький и отвратительный, но всё же согревающий.

– Ну и что ты стоишь с открытым ртом? – сказал он, и в его голосе было то знакомое раздражение, которое я слышала от коллег, когда пыталась объяснить, почему отчёт не готов к сроку, – закрой рот, пока снег не набился, – добавил он, и я почувствовала, как обида и сарказм одновременно поднимаются во мне, словно два старых знакомых, решивших напомнить о себе в самый неподходящий момент; я выдохнула и ответила, что, простите, у нас тут экскурсия по замёрзшим музеям без предупреждения, и он хмыкнул так, будто услышал самое глупое, но всё же честное признание в своей жизни.

Мы стояли посреди белого безмолвия, и только его смех резал эту тишину, словно нож, и я не знала, что бесило меня больше – его самодовольный вид или то, что он оказался первым живым существом в этом мире, и вместо того чтобы обнять или хотя бы сказать «не бойся», он язвил так, будто мы знакомы сто лет, и у него накопилось слишком много причин смеяться надо мной; я вспомнила все свои неудачные свидания, где мужчины пытались казаться остроумными, и подумала, что этот, возможно, побил все рекорды, потому что его сарказм был не маской, а сутью, и это пугало и завораживало одновременно, как тот самый кофе, который пьёшь, морщась, но возвращаешься снова.

Я шагнула ближе и заметила, что его плащ был тяжёлым и пах сыростью, будто он только что вылез из подземелья, где хранились воспоминания чужих жизней, и на мгновение мне показалось, что я чувствую запах старого камня и горелого дерева, как будто всё, к чему он прикасался, превращалось в тень; он заметил мой взгляд и усмехнулся: «Нравится гардероб? Здесь, знаешь ли, не бутики, приходится носить то, что выдерживает холод», – и я чуть не рассмеялась в голос, потому что сама стояла в московском пальто, которое уже промокло и походило на мокрую тряпку, и подумала, что если бы кто-то снимал это кино, оно наверняка называлось бы «Идиотка и её мрачный гид».