Оливия Кросс – Алые лепестки (страница 7)

Мы вышли из развалин, и ветер словно закрыл за нами дверь. Но запах крови, смешанный с холодом, остался, врезавшись в память так же крепко, как детские слова отца. И мне вдруг стало ясно: камень действительно хранит каждое эхо, и теперь он будет хранить и наше.

Глава 10. Холодное дыхание

Снег лёг на дорогу тонким слоем, словно кто-то небрежно разлил молоко, и теперь ветер разгонял его, поднимая облачками, что врезались в лицо ледяными иглами. Впереди тянулись развалины, серые камни покрывались инеем, и казалось, будто само время застыло в ожидании. Я шагала, чувствуя, как ботинки скрипят о наст, и этот звук раздражал не меньше, чем тишина вокруг. Воздух пах стужей и горькой гарью – остатки битвы ещё держались, как напоминание о том, что прошлое не исчезает так быстро. Каждый вдох был тяжёлым, и лёгкие будто обжигало изнутри холодом.

Мастер шёл рядом, его плащ развевался, словно часть этой метели, и он смотрел на меня с той же невыносимой смесью скуки и насмешки, от которой хотелось то ли ударить его, то ли рассмеяться. Я спросила, неужели ему совсем не холодно, и услышала в ответ, что, когда живёшь в камне, мороз становится привычным соседом. Хотелось огрызнуться, что у некоторых соседей хотя бы есть манеры, но зубы стучали так, что слова застревали. Тогда я лишь закатила глаза, стараясь изобразить равнодушие, хотя пальцы давно окоченели и прятались глубже в рукава.

Воздух становился плотнее, будто он сам превращался в ледяную ткань, через которую приходилось пробиваться. Мне вспомнились зимы детства, когда приходилось ждать мать у закрытого магазина, переминаясь с ноги на ногу, пока ветер залезал под куртку и вызывал слёзы, и тогда я мечтала о любом тёплом месте, пусть даже о печке в чужом доме. Сейчас всё повторялось, только вместо матери рядом шагал человек, который умел бросить взгляд так, что становилось теплее и холоднее одновременно. Память поднимала те старые ощущения, и от этого становилось труднее двигаться вперёд.

Мастер остановился у разрушенной стены, дотронулся до неё ладонью и сказал, что здесь, в этих камнях, до сих пор хранится дыхание тех, кто погиб. Я не поверила сразу, но в следующую секунду ощутила, как холод пробежал по коже, словно кто-то чужой провёл пальцами по шее. Я попыталась отшутиться, мол, если бы камни умели дышать, они бы давно попросили его перестать их лапать, но голос дрогнул. Он усмехнулся, явно уловив эту дрожь, и сказал, что не всем дано различать голоса прошлого. Я отвернулась, делая вид, что просто любуюсь снежными облаками.

Тишина вокруг была вязкой, её можно было бы резать ножом, и в этой тишине каждый мой вдох звучал, как стон. Я заметила, что Мастер словно впитывает её, чувствует себя дома, а я наоборот – будто чужая, будто весь этот холод специально проверяет меня на прочность. Внутри возникло желание закричать, разбить эту ледяную пустоту хотя бы словом, но я сдержалась, потому что знала: любая слабость будет подмечена и превращена в оружие. Это раздражало до скрежета зубов, и всё же где-то глубоко под злостью теплилась странная благодарность, что он идёт рядом.

Ветер налетал порывами, сбивая дыхание, и в эти мгновения я ощущала, как тело становится чужим: руки немеют, ноги тяжелеют, мысли застывают. Тогда я вспомнила, как когда-то бежала зимой к реке, чтобы доказать подругам, что не боюсь холода, и прыгала в снег босыми ногами, пока они визжали от смеха. Мне тогда казалось, что сила – это возможность смеяться над морозом. Теперь же сила была в том, чтобы не упасть лицом в этот снег и не позволить ему поглотить меня. И где-то на краю сознания я услышала шёпот камней, будто они одобряли мою упрямую решимость.

Мастер вдруг сказал, что дыхание холода чище любого огня, потому что в нём нет лжи. Я хмыкнула, отметив, что это отличная философия для человека, у которого сердце, похоже, давно заморожено. Он усмехнулся, заметив, что для меня это, возможно, спасение. И в этот момент я поняла, что он слишком близко: запах его одежды, смесь дыма и трав, пробивался сквозь мороз, и от этого мне стало теплее, но некомфортно. Хотелось отступить, но ноги упрямо оставались на месте, словно боялись выдать лишнее движение.

Мы двинулись дальше, и руины впереди начали оживать тенями. Они напоминали людей, застывших в последнем крике, и от этого становилось не по себе. Я сжала кулаки, чтобы не показать страх, и сказала нарочито бодро, что если эти стены действительно дышат, то, наверное, они уже успели пожалеть, что дышат рядом со мной. Мастер ответил, что стены умеют хранить и жалость, и ненависть, и мне придётся столкнуться с обоими. Эти слова прозвучали слишком серьёзно, и я поспешила отвернуться, притворяясь, что разглядываю трещины на камнях.

С каждой минутой холод становился не только внешним, но и внутренним, как будто он проникал под кожу, заполнял кровь и мысли. Я чувствовала, что злость помогает держаться, и эта злость была направлена и на него, и на себя, и на весь этот мир, где камни умеют дышать, а люди – молчать. Но вместе со злостью поднималась странная теплая искра: ведь в этом холоде, в этих руинах мы шли рядом, и это «рядом» значило больше, чем я готова была признать.

Когда впереди показался тёмный проход, ведущий глубже в развалины, я вдохнула так, будто собиралась прыгнуть в ледяную воду. Мастер кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое, мягкое, но тут же исчезнувшее. Я подумала, что, возможно, именно этот холод нужен, чтобы узнать правду о нём, и что, может быть, дыхание камней не самое страшное, что ждёт меня впереди. И от этой мысли стало немного теплее, хотя снег вокруг продолжал падать, не зная жалости.

Глава 11. Ловушка слов

Когда дверь в зал скрипнула, словно жаловалась на старость, и впустила нас внутрь, воздух изменился: холод остался за спиной, а здесь стояла застоявшаяся тишина, в которой витал запах старых свитков, плесени и чего-то едва уловимо сладкого, как будто некто оставил в углу горсть засохших лепестков. Каменные колонны, уходящие ввысь, напоминали застывших стражей, готовых рухнуть в любую минуту. Пол был устлан трещинами, и в каждой трещине, казалось, прятались шёпоты. Я шагнула осторожно, словно боялась разбудить стены.

Мастер прошёл вперёд, и его голос прозвучал неожиданно громко, когда он сказал, что это место хранит не только тайны, но и опасности. Я не удержалась и заметила, что это прозвучало так же изобретательно, как предупреждение на дешёвом замке: «не ломай – упадёт». Он усмехнулся, не обидевшись, и добавил, что именно слова здесь могут быть смертельнее любого клинка. Я пожала плечами, решив, что если меня убьёт собственный язык, то это будет вполне достойный конец.

Эхо повторяло каждый звук, возвращая реплики с издёвкой. Я попробовала пошутить о том, что теперь у меня будет двойник, наконец-то способный молчать, но стены отозвались так громко, что даже мне стало не по себе. Мастер посмотрел серьёзнее, чем обычно, и велел быть осторожной, потому что слова здесь не просто повторяются, они запоминаются. Я сделала вид, что мне всё равно, но внутри кольнуло воспоминание: в детстве соседка кричала на меня за болтовню, говоря, что язык мой приведёт меня в беду. Тогда я не верила, а сейчас её голос зазвучал в голове вновь.

Я двинулась дальше, и каждый шаг отзывался не только звоном в ушах, но и странным ощущением тяжести, словно воздух сам становился плотнее, когда произносились слова. Я заметила на стене выбитые символы, похожие на письмена, и, не удержавшись, прочла их вслух. Зал дрогнул, и камень под ногами хрустнул. Мастер резко схватил меня за руку и процедил, что здесь лучше ничего не читать. Я усмехнулась, мол, поздно предупреждать, но рука в его ладони была горячей и крепкой, и мне почему-то не хотелось её отпускать.

Слова, что прозвучали из моих уст, словно ожили в воздухе, оставив невидимый след, и я почувствовала, как они давят на грудь. Это был странный, почти телесный вес, будто каждое произнесённое слово оставляло синяк на коже. Я вдруг осознала, что даже самое случайное замечание может стать ловушкой, и это вызвало нервный смех. Мастер нахмурился и сказал, что смеяться здесь опаснее всего, потому что смех – тоже слово, только без смысла. Я ответила, что, пожалуй, без смысла мне жить привычнее.

Свет факела дрожал, и от этого тени на стенах казались живыми. Мне вспомнилось, как в школе я, защищаясь от насмешек, научилась стрелять словами больнее, чем они – и тогда враги отступали, но за этим всегда приходило одиночество. Здесь, в этом зале, одиночество обретало материальный вид: оно цеплялось за каждую фразу, поднимало из памяти чужие голоса и заставляло их звучать в унисон с моим. Я почувствовала, что злюсь не на зал и даже не на Мастера, а на саму себя за то, что язык мой и правда часто опережает разум.

Мастер остановился у постамента, где лежала треснувшая плита. Он сказал, что именно здесь слова когда-то запечатали нечто сильное, и если повторить их снова, печать сорвётся. Я спросила, неужели он настолько доверяет моему красноречию, что боится, будто я случайно освобожу древнее зло. Он усмехнулся и заметил, что я уже доказала свою способность открывать двери туда, куда лучше не заходить. Эта фраза задела, потому что в ней было больше правды, чем я хотела бы признать.