Оливье Норек – Мертвая вода (страница 31)

— Опираться на предположения разумно, но они никогда не станут решающими в расследовании, — заметил Валант.

— Они направляют меня именно к тому, что может привести к цели.

— Короче, вы топчетесь на месте.

Ощутив укол гордости, Шастен распахнула дверь кабинета:

— Я слишком задержала вас, господин мэр. Капрал Буске оформит вашу жалобу для получения страховки.

Когда Ноэми собиралась выйти из комиссариата, чтобы выкурить сигаретку на крыльце и успокоиться, она увидела Милка, болтавшего с молоденьким фликом из дежурной части. Она протянула руку, и Милк вложил ей в ладонь ключи от «лендровера».

— Есть новости от криминалистов?

— Да, капитан. Одна из пуль попала в пикап Валанта. Пробила ветровое стекло, прошла сквозь спинку водительского сиденья и застряла в подголовнике заднего сиденья. Как вы и просили, она уже отправлена к баллистикам.

Пока Ноэми слушала прилежный отчет напарника, ее внимание привлек нелепый горшок с цветами на коленях женщины лет семидесяти, которая сидела в комнате ожидания, вперив глаза в пустоту. Ноэми бросила на Милка вопрошающий взгляд.

— Это Жюльетта Кастеран, мать маленького Сирила. Вы уже видели ее здесь, когда было объявлено опознание первого тела.

Тут взгляды женщин встретились, и Ноэми поняла, что надо подойти и поздороваться.

— Я капитан Шастен, вы меня помните? — представилась она.

— Да, — поднимаясь с места, ответила Жюльетта. — Я как раз пришла повидать вас.

— Пройдемте в кабинет? — предложила Ноэми, засовывая пачку сигарет в задний карман джинсов.

— Я думаю, у вас полно дел. Я просто хотела попросить вас держать меня в курсе, когда вы вытащите из воды малышку Эльзу. Я никогда не смотрю телевизор и радио слушаю редко, так что мне не хотелось бы позабыть украсить цветами ее могилку.

Малышку или малыша, Эльзу или Сирила. Казалось, мадам Кастеран забыла, что по-прежнему есть два варианта, что там может оказаться ее сын. Однако Ноэми не решилась напомнить об этом. Она кивнула на горшок с цветами:

— Это для Алекса?

— Да. Ромашки. Знаете, ведь мой муж был смотрителем кладбища. И у меня вошло в привычку украшать цветами заброшенные могилы. Некоторые усопшие были моими пациентами. Муж частенько говаривал: «Если тебе не удастся их вылечить, я займусь остальным».

День был дождливым, и Ноэми заметила, что брюки Жюльетты Кастеран снизу намокли. Из этого она сделала вывод, что пожилая женщина пришла пешком, чтобы повидать ее.

— До кладбища путь неблизкий. Давайте подвезу?

43

Усевшись на каменную кладбищенскую ограду, Ноэми наконец закурила, дав возможность мадам Кастеран предаться скорби на могиле Алекса Дорена. Потом, засунув окурок в кустик лаванды, она подошла к Жюльетте.

— Наверное, у меня не получится сказать тактично, так что придется откровенно, — предупредила она.

— Я прекрасно знаю, о чем вы думаете, — прервала ее Кастеран. — Мадам Сольнье сумасшедшая, Дорены приветливы, как раненые медведи, а тут еще эта старуха Кастеран, которая отказывается верить в смерть своего сына.

— Я все же выразилась бы помягче, но смысл именно таков.

Жюльетта в последний раз поправила букет ромашек и выпрямилась.

— А чего вы ждали? Мы тут все частично лишились рассудка. Утрата ребенка, а главное, неизвестность, она заставляет предполагать худшее. Говорят, будто у одной матери, когда умер ее ребенок, случился разрыв сердца, хотя их разделял целый континент. А вот я ничего не почувствовала.

— И все? То есть, я хочу сказать, вам этого достаточно?

— Мне достаточно этого, чтобы надеяться. Я никогда не переставала верить. Каждую неделю звоню в нашу родительскую Ассоциацию, чтобы быть в курсе, каждый день молюсь. Я даже наняла частного детектива почти на четыре года, но только потеряла большие деньги. Я не сумасшедшая, я доверчивая. Рождения и похороны. Жизнь умещается между колыбелью и гробом. Одна могила за другой. Но моему Сирилу еще не пора.

Слушая Жюльетту Кастеран, Ноэми испытала ту же дурноту, что и несколько дней назад, когда покидала кладбище, и подсознание заставило ее мысленно воткнуть красный флажок. Что-то не складывалось, и ей вспомнились слова Мельхиора про обостренную память, которая могла стать следствием произошедшего с ней несчастья. Гипермнезия — вот что ей сейчас требовалось. Вспомнить цвет, запах, текстуру ткани, шум или мелодию — ту простую деталь, которая по ассоциации встревожила ее. И Ноэми была убеждена: это имело отношение к расследованию.

Она посмотрела, как вдалеке переходит от могилы к могиле и поливает растения кладбищенский смотритель. Одна могила за другой, как сказала Кастеран. Одна за другой, снова и снова. Чертова память.

И тут разум Ноэми выдал очевидное. Прямо у нее перед глазами. У ее ног. Эта стела с датой смерти в 1987 году. И эти аллеи, протянувшиеся на сотни метров. Все было слишком уж большим для такой маленькой деревни. Она оставила Жюльетту и бросилась к смотрителю, который подхватил лейку и отступил назад, словно она собиралась отругать его.

— Шастен. Полиция, — представилась она, показывая удостоверение с триколором.

— Э-э-э, ага, я знаю, — забеспокоился молодой человек в зеленой спецовке и сапогах того же цвета.

— Сколько здесь точно могил?

— Точно? Не знаю. С тыщу?..

— То есть тысяча человек, так?

— А, да нет. Если вы посмотрите на надгробные памятники, то увидите, что в большинстве здесь фамильные захоронения. В одной могиле может быть от двух до шести тел.

— То есть минимум две тысячи человек, умерших за двадцать пять лет.

Ноэми схватила мобильник и заговорила прямо с ним.

«Показатель смертности Авалон две тысячи восемнадцать», — отчетливо продиктовала она.

«За две тысячи восемнадцатый год в деревне Авалон насчитывается тридцать одна смерть», — металлическим голосом ответил ей телефон.

— Что дает нам за двадцатипятилетний период, если взять две тысячи восемнадцатый за среднее, максимум семьсот семьдесят пять смертей, — вслух размышляла Ноэми. — А никак не две тысячи. Если только в Авалоне не случились эпидемия, война или землетрясение, о которых мне не сказали, то это кладбище в три раза больше, чем надо.

Смотритель стал озираться вокруг и неожиданно осознал, что возраст кладбища никак не увязывается с его размерами.

— Ну да, — вяло согласился он.

Ноэми проверила даты, выбитые на мраморе или местном камне. Некоторые недавние, в районе 2000-х, что прекрасно соответствовало. Другие производили странное впечатление, демонстрируя годы, каких кладбище и знать-то не должно было: 1980, 1970, 1960.

Авалон был затоплен в 1994 году, так что им здесь нечего было делать. Она оставила смотрителя наедине с его лейкой и присоединилась к Жюльетте на гравийной дорожке, ведущей к выходу.

— Подождите, мадам Кастеран, я вас провожу.

— Вы очень любезны, но я живу всего в полукилометре отсюда.

— Ну так что, я все равно вас провожу. Ваш муж дома?

Пожилая дама взглянула на часы, болтающиеся на ее тощем запястье:

— Десять часов? Да. Но стоит поспешить. Меньше чем через час он окажется в баре. Тогда понять его будет сложнее.

В доме Кастеранов все было так, как описал Ромен Валант. На стенах не осталось ни одного пустого места: их сплошь покрывали фотографии Сирила всех возрастов. Ну то есть до десяти лет.

Жюльетта куда-то исчезла, и Ноэми оказалась наедине с Андре, ее мужем. Трясущиеся руки, изуродованное циррозом печени лицо в красных прожилках, испещренные коричневыми пятнышками, как горелая пластмасса, одутловатые щеки и нос. Он налил себе и гостье кофе: половину в чашки, половину на клеенчатую скатерть.

— Ну и что вы сказали моей жене?

— Ничего особенного. В основном говорила она.

— Не стоит морочить ей голову, ладно? Ее мальчик скоро вернется, вот все, что она может сказать. Жюльетта оставляет меня в покое на то время, которое тратит на свои надежды. А больше мне ничего не надо. Она зануда, но с кем мне еще жить. Не хотелось бы, чтобы тело под водой оказалось нашим мальчиком. Она этого не вынесет.

Ноэми смотрела, как он приправляет кофе эквивалентной дозой арманьяка.

— Но вы, мсье Кастеран, вы ведь точно знаете, что такая вероятность есть?

— Ага. Если это он, я приму меры.

— Вы полагаете, она никогда об этом не узнает?

— Она не смотрит телевизор, не читает газеты, не слушает радио — разве что музыку. Зато вот уже двадцать пять лет рассказывает людям о Сириле. Никто с ней не спорит, так что и теперь не станут. Всем известно, какая она хрупкая. Если это он, я повторяю: если это он, мы его тайно похороним. Все пройдет гладко.

Кивнув, Шастен дала согласие на каплю алкоголя в свой кофе. Дрожащая рука Андре Кастерана очень неудачно превратила каплю в реку.

— Кстати, в связи с захоронением я хотела бы задать вам несколько вопросов о кладбище. Вы ведь были его смотрителем в старом Авалоне? Но сегодня, после двадцати пяти лет использования, не слишком ли оно большое? И что это за могилы до тысяча девятьсот восьмидесятого года? Если это не ошибка в датировках, мне никак не удается понять, как они могут находиться здесь…

— Двадцать пять лет? Откуда вы взяли эту цифру? — удивился он. — У кладбища нет возраста. Оно всегда одно и то же. Это единственное, что не решились затопить. Его, гроб за гробом, перенесли в новый Авалон. Даже если кому-то не слишком нравится, когда тревожат мертвых, им еще меньше нравится идея оставить их под водой.