Оливье Норек – Код 93 (страница 40)

Кост попытался представить себе двойную жизнь своего друга, его ежедневную ложь и секреты.

— И вот тогда, — продолжил Фарель, — я совершил ошибку, достойную начинающего. Я позвонил Сультье. С досье в руках и мыслью, что получу его свидетельство, я понесся сломя голову. Не особенно горжусь тем, что заманил его этой историей со стертыми жертвами и своим глубоким убеждением, что Камилла могла быть одной из них. Мы договорились о встрече, и…

— И пока вы ждали того, кто так и не подошел, вас ограбили.

— В общих чертах так оно и было. Еще мне сломали нос, но это не так важно. Как я и сказал, ошибка, достойная начинающего.

— Подождите, получается, если ваше рассуждение верно, именно от Люка Сультье исходит распоряжение об эксгумации Камиллы? Черт, вы сами его читали?

— Да. Не знаю, смягчают ли медицинские термины реальные факты, но, во всяком случае, они описывают их с тяжело переносимой точностью. А сразу после этого произошли все ваши фантастические убийства. Кулибали, Самой и Полен.

— Трое тех, кто так или иначе разрушил жизнь Камиллы…

Кост был ошеломлен. Он протянул руку и не останавливаясь осушил стакан Фареля.

— Уничтожив данные об убийствах, вы разбудили монстра, — сделал вывод журналист.

— По крайней мере, у вас есть зацепка, даже если она взята из документа, который вы никогда не сможете вынуть. У вас нет никакого реального доказательства, никакой компрометирующей фотографии, никакой нежелательной записи. Досье украли, и вся конкретика, что осталась, развешана на стене. Вы убеждаете меня, что легко устранить кого угодно, но люди, которых мы обсуждали, далеко не «кто угодно». Одним словом, у вас пустые карманы.

— А у вас забрали дело в пользу тридцать шестого отдела. Хороши же мы оба — руки связаны, пасть заткнута… Что вы рассчитываете делать? Заявиться на набережную Орфевр и требовать аудиенции? Рассказать, что лейтенант Обен — паршивая овца и что вы знаете это со времени первого убийства? И что, по сути дела, вы можете быть замешаны в том же самом, утянув с собой свою маленькую команду?

— Думаю, что мы давно переросли этап личных интересов, но меня беспокоит не это. Учитывая последствия этого бардака, я сомневаюсь, доживет ли Сультье до суда.

— Вы хотите сказать, вживую?

— Не знаю, может быть, я захожу слишком далеко…

Фарель расхохотался, отчего Кост подскочил, бросив на него непонимающий взгляд.

— Еще раз скажу: вы — настоящий полицейский, доверяющий вышестоящим и заточенный под то, чтобы верить, что подобная мерзость встречается только в киносценариях. В политике предполагается, что не существует ни одной мерзости, о которой можно было бы сказать, что она еще не совершалась. Ни одной. Прятать трупы, чтобы стало возможным создание Большого Парижа, — в вашем «коде девяносто три» не больше амбиций, чем в обычной операции с недвижимостью. Даже если он не имеет прецедента. Но государство не санкционирует эти обвинения. Будь у нас больше времени, я рассказал бы вам обо всех людях, у которых возникала дельная мысль умереть раньше, чем быть пойманным. Думать, что у Люка есть возможность не дожить до суда, — совсем не значит фантазировать.

Журналист встал и повернулся к стене, где на бумаге было изложено то, что занимало его мысли.

— Вы отстранены от должности, Кост, без команды и без оружия, — однако вы единственный, кто может пойти до конца. Приведите мне Люка Сультье, дайте ему рассказать мне свою историю, пока он не рассказал ее в другом месте. Это, несомненно, единственный шанс сделать так, чтобы вас услышали. Если он, конечно, захочет с нами разговаривать.

— Так он с самого начала только этим и занимается — говорит с нами. Все эти его постановки специально для нас. Мы пытаемся утаить мертвых, а он подкидывает нам новых, сенсационных, которые выставляют нас неумехами. Все, что он хочет, — как раз говорить.

Прибывшее на мобильник Фареля послание заставило вибрировать стаканы на столе. Марк внимательно прочел его, оставив Коста сидеть в глубине дивана, немного потерявшегося в своих мыслях.

— Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к нашему разговору, но вы недавно упоминали городок Поль-Вайан-Кутюрье в Бобиньи, так?

— Да, это эпицентр моего расследования — точка соприкосновения Камиллы, Франка, Бебе и Жордана Полена.

Журналист не сводил глаз с экрана. Кост забеспокоился.

— Еще одно убийство?

Журналист махнул телефоном в его сторону:

— Нет. Бойня.

58

В то время как рассуждения Коста и Фареля все больше и больше приближали их к Люка, тот взял инициативу на себя и закончил миссию, в которую ввязался. Изнуренный и бодрствующий — одновременно и в той же мере. Неотступно стремящийся лишь к цели, которой хотел достичь. Еще немного. Ему нужно продержаться еще немного…

Черный седан проурчал через весь Париж, а затем направился по бульвару на окраине. Пригласительный билет из бристольского картона[42] заставлял пальцы Сультье нервно сгибать прямоугольник, теперь принявший вид приплюснутого оригами, десять раз сложенный в одном направлении и десять — в другом. Рядом он увидел два знакомых холщовых мешка. Шофер начал свой монолог:

— Опустошите свои карманы. Мобильник, кейс, личные документы, платежные средства…

Люка ответил ему нейтральным, почти механическим голосом:

— У меня при себе лишь приглашение.

Успокоившись, что имеет дело с завсегдатаем, человек за рулем подумал, что разговаривать не нужно, и остаток пути проделал в молчании. Машина затормозила на неосвещенной парковке, у подножия башни, верхушка которой терялась в густом тумане. Недавно клуб пришел к выводу, что гостиницы, какими бы престижными они ни были, являются местами слишком посещаемыми и охваченными видеонаблюдением, и вот уже больше года как отдавал предпочтение уединенным частным домам или укромным квартирам.

— Если у месье есть свои привычки в Доме, извещаю, что правила были адаптированы к новому адресу.

— Что это означает?

— Здание F, входная дверь в холл открыта, десятый этаж. Учитывая время суток, вы не должны ни с кем столкнуться, но из соображений безопасности наденьте маску только перед тем, как постучаться в дверь квартиры 106. Остальная часть правил остается неизменной.

В лифте, полностью исписанном оскорблениями и угрозами, Сультье проверил обойму своего оружия. Между восьмым и девятым этажом лифт явственно замедлил движение, затем свет сделался тусклым, а затем и вовсе погас. На десятом этаже обе двери автоматически открылись в полнейшую темноту, куда Люка вышел в черной маске на лице и с оружием в руке. За минуту и тридцать семь секунд он убил шесть человек.

В нескольких метрах мужчина в белой маске в качестве добросовестного хозяина церемонии беспокоился о судьбе той, что уже добрых четверть часа орала в задней комнате. Дурное обращение допускалось, даже могло являться частью запросов некоторых гостей. Материал мог быть испорчен до определенного предела, но уничтожать его было категорически запрещено. Один раз такое случилось, и последствия едва не подорвали основы организации. Несмотря на величину квартиры, жалобам этой дуры удалось охладить атмосферу, и ее товарки бо́льшую часть времени обменивались вопросительными взглядами, а не уделяли внимание остальным трем членам клуба. Месье Лояль сделал погромче музыку и, чтобы оживить вечеринку, выложил на низкий столик в гостиной металлическую коробку, в которой был десяток граммов кокаина. За своими заботами он не слышал, как прозвучали три сухих удара, и был немного удивлен, увидев, как цербер, охраняющий вход, пятится назад, заслоняя своей мощной фигурой мужчину, глубоко вставившего ствол своего пистолета ему в глотку.

Оглушительный звук выстрела — и задняя часть черепа со скоростью мысли поднялась подобно крышке люка, позволяя увидеть часть мозга и белую маску, которую перечеркнула красная полоса. Только встав во весь рост, месье Лояль смог увидеть тонкий силуэт Люка. Зажав пистолет в пальцах сильнее некуда, так что побелели фаланги, тот снова выстрелил; пуля застряла в горле администратора. Он упал на колени, пытаясь произнести что-то жалобное сквозь бульканье крови, которая начала душить его, и, выхаркнув алый сноп, упал на спину в причудливой позе танцора лимбо[43].

В то же самое время раздались вопли трех перепуганных молодых девушек. Двоим мужчинам в масках, ссутулившимся на роскошной кушетке, так что брюхо у каждого вываливалось из кальсон, автоматически удалось принять одинаковую тактику, воспользовавшись своими спутницами как щитом. Третий, еще на ногах и не совсем понявший, что происходило в течение последних восьми секунд, еще держал в руке бокал шампанского. Пуля из «Люгера P08» вылетела со скоростью 1260 километров в час из нарезного ствола, который сообщил ей вращение в 3333 оборота в секунду. Сперва она разбила стекло, как минимум один раз повернувшись вокруг своей оси в шампанском, затем разбила вторую стенку бокала и закончила свой полет в сердце, которое запульсировало декрещендо[44], делая последние толчки.

В дальней спальне мужчина, самым смешным образом пытавшийся спрятаться под одеялом, обнаружив, что из комнаты на десятом этаже нет аварийного выхода, совершенно ясно различил три пистолетных выстрела. Потом послышались два других резких звука, поставивших последнюю точку в судьбе последних гостей салона. Сильным ударом ноги Люка открыл дверь. В глубине спальни съежилась еще одна Камилла — перепуганная, с голубыми глазами и опухшей губой, она пыталась натянуть испачканные кровью трусы. Вдоль ее бедер текла струйка мочи. Поняв, что мужчина не будет в нее стрелять, она уставилась разоблачающим взглядом на скомканное покрывало, дрожавшее как живое. Люка наставил пистолет в указанном направлении, решившись сделать последний выстрел. Молодая девушка что-то жалобно пробормотала, но из-за поврежденного рта у нее получилось совсем неразборчиво. Будто раненое животное, она на четвереньках приблизилась к Люка — с губ ее стекала кровь — и, схватившись за его штанину, с трудом поднялась на шатающиеся ноги. Рука ласковым движением потянулась к его вытянутой руке. Девушка схватила пистолет. Люка позволил ей это сделать. «С таким же успехом она может убить и меня», — подумал он. Ему этого даже хотелось бы. Она наугад выстрелила в того, кто был под одеялом, — столько раз, сколько позволила обойма, и даже сверх того, под конец нажимая на ставший безобидным спуск, отзывающийся металлическим щелчком. Одеяло сотряслось, украсилось мелкими хлопковыми облачками, а затем неподвижно замерло. Девушка отдала пистолет. Люка извлек обойму, которая упала на пол, и вставил другую, заполненную по максимуму. Затем подошел и широким движением поднял одеяло. Под ним оказался голый мужчина, прижимающий окровавленную руку ко рту, сдерживая стоны; он уставился на Люка стеклянным ошеломленным взглядом быка на бойне. Сультье в упор выстрелил в каждый глаз и снова закрыл убитого одеялом. Затем взял девушку под руку, и вместе они шаг за шагом пересекли коридор, ведущий в гостиную. Люка положил ее на широкую софу в теперь уже пустой комнате — если, конечно, не считать пяти тел, усеявших пол. Обыскал тело мужчины в белой маске и нашел в заднем кармане единственный мобильник, который был разрешен при его жизни. Поднялся, а затем присел на корточки перед девушкой и взял ее руки в свои.