Оливер Голдсмит – Викарий из Векфильда. Перевод Алексея Козлова (страница 3)

Приняв это решение, я озаботился тем, чтобы собрать воедино остатки моего былого состояния. Когда я выплатил одни долги и набрал другие, оказалось, что из четырнадцати тысяч фунтов у нас осталось всего четыреста. Посему теперь моей главной заботой стало чуть-чуть пригнуть былое самомнение и гордыню моей семьи в соответствии с новыми жизненными обстоятельствами; ибо я хорошо понимал, что иная гордыня – сама по себе верх убожества.

– Вы не можете не знать, дети мои, – воскликнул я, – что никакое былое благоразумие, буде оно у нас, не способно было предотвратить наше недавнее несчастье, но будущее благоразумие способно смягчить его горестные последствия. Теперь мы, мои дорогие, бедны, как церковные мыши! И мудрость велит нам соответствовать нашему скромному статусу! Давайте же, не жалуясь, откажемся от того великолепия, которым наделены многие, и будем искать в более скромной доле тот мир, в котором все мы могли бы быть счастливы. Бедняки прекрасно проживут и без нашей помощи, почему же тогда нам не научиться жить без их сочувствия? Нет, дети мои, давайте же с этого момента откажемся от всех претензий на аристократизм! У нас ещё довольно сил для счастья, если мы будем мудры, и давайте будем довольствоваться малым.»

Поскольку мой старший сын был воспитан как истинный учёный, я решил отправить его в город, где его способности могли бы способствовать тому, чтобы он мог и себя содержать, и нам помочь. Уход друзей и распад семьи – это, пожалуй, одно из самых печальных обстоятельств, сопутствующих бедности. Вскоре настал день, когда мы должны были впервые разъехаться. Мой сын, простившись со своей матерью и остальными, которые мешали горестные слёзы с поцелуями, пришел попросить моего благословения. Я сделал ему от всего сердца этот подарок, который, как бонус, добавленный к пяти гинеям, которое я мог теперь подарить, было всем его наследством.

– Ты отправляешься, мой мальчик, – воскликнул я, – пешком в Лондон, как Хукер, твой великий предок, который путешествовал так же до до тебя! Возьми у меня того же коня, которого подарил ему добрый епископ Джуэл в лучшие времена, возьми этот посох, и возьми также эту книгу, она будет тебе утешением в пути! Эти две строчки в ней стоят миллион: «Я был молод, а теперь состарился и никогда не видел праведника покинутым и детей его, протягивающих руки за хлебом! Пусть это будет твоей путеводной звездой и твоим утешением в дальнейшем путешествии! Иди, мой мальчик, как бы ни сложилась твоя судьба, позволь мне видеть тебя раз в год! Сохраняй своё доброе сердце и прощай!

Поскольку он был непорочно честен, я не испытывал опасений, что вбрасываю его голым на сцену жизни; ибо я знал, что он сыграет хорошо любую роль, будь то роль побежденного или победителя. Его отъезд лишь подготавливал почву для нашего собственного исхода, который произошёл всего через несколько дней. Покидая район, в котором мы наслаждались столькими часами спокойствия и счастья, не обошлось без слёз, которые едва ли могла подавить самая крепкая и несгибаемая сила духа. Кроме того, путешествие в семьдесят миль, грозившее моей семье, которая до сих пор никогда не удалялась от своего очага более чем на десять миль, наполнило нас глубокой печалью, а крики бедняков, которые шли за нами несколько миль, как обычно шагают за гробом, усугубляли всю эту историю.

Первый день путешествия привёл нас в безопасный чертог в тридцати милях от нашего будущего убежища, и мы остановились на ночь в каком-то мутном постоялом дворе по дороге. Когда нам показали комнату, я, как обычно, попросил хозяина составить нам компанию, на что он согласился, поскольку то, что он выпьет, увеличивало наш счёт на следующее утро. Однако он знал весь район, в который я переезжал, назубок, особенно сквайра Торнхилла, который должен был стать моим домовладельцем и который жил в нескольких милях от моего поместья. Этого джентльмена он описал как человека, который ничего не знал и не желал знать о мире, предпочитая ему мирские удовольствиях, и был особенно примечателен своей невиданной тягой к прекрасному полу. Он заметил, что ни одна добродетель не могла устоять перед его искусством соблазнения и усидчивостью в этом вопросе и что едва в окружности десять миль могла отыскаться дочь фермера, которая не пала бы несчастной жертвой его вероломства. Хотя этот рассказ несколько расстревожил меня, он произвёл совершенно иной эффект на моих дочерей, чьи черты, казалось, просветлели в ожидании приближающегося триумфа, да и моя жена расцвела от довольства и уверенной в их привлекательности и несгибаемой добродетели. Пока мы размышляли так и сяк об этом, хозяйка вошла в комнату, чтобы сообщить своему мужу, что странный джентльмен, который пробыл в доме два дня, совершенно неплатёжен, нуждается деньгах и она не может содрать с него ни пенни при всех своих усилиях.

– Нет денег?! – ответил хозяин, взмывая в воздух. – Это совершенно невозможно! Ведь не далее, как вчера он всунул три гинеи нашему приставу Бидлу, чтобы тот только пощадил старого инвалида-солдата, которого за хищение собак должны были прогнать через город и бить плетьми!

Хозяйка, однако, всё ещё настаивала на своём фундаментальном утверждении, что он готовился покинуть комнату, и не заплатив ни пенни, клянясь, что он никому ничего не должен, после чего хозяин выразил намеренье на время оставить меня, заявив, что так или иначе он взыщет деньги с этого солдата, даже если сдерёт с него шкуру. В этот миг я, сам не знаю почему, попросил хозяина познакомить меня с этим незнакомцем, обладающим таким потрясающим великодушием и щедростью, как он описал. С этими словами он согласился, тут же впустив джентльмена, которому на вид было около тридцати лет, одетого в плащ, который когда-то был весь в позументах. Он обладал прекрасно сложенной фигурой, а на лице явно прослеживалось влияние постоянных абстрактных мыслей. В его обращении было что-то крайне повелительное и резкое, и, казалось, он не понимал никаких пошлых церемоний или презирал их. Когда хозяин вышел из комнаты, я не мог удержаться, чтобы не выразить незнакомцу свое беспокойство по поводу того, что вижу джентльмена при таких печальных обстоятельствах, и предложил ему свой кошелек, чтобы удовлетворить нынешнее требование хозяина постоялого двора.

– Я принимаю это от всего сердца, сэр! – с чувством ответил он, – И рад, что недавняя оплошность, благодаря которой я отдал деньги, которые у меня были при себе, показала мне, что ещё есть такие благородные люди, как вы! Однако я должен предварительно попросить вас сообщить мне своё имя и место жительства, я должен знать как можно больше о своём благодетеле, чтобы как можно скорее потом отплатить ему!

Я полностью удовлетворил его пожелание, упомянув не только своё имя и рассказав о своих недавних несчастьях, но и место, куда я собирался переезжать.

– Это, – вдруг воскликнул он, – великая удача, даже большая, чем я мог надеяться, поскольку я сам иду тем же путём, случайно застряв здесь на два дня из-за разлива реки и наводнения, которое, я надеюсь, к завтрашнему дню схлынет!

Я засвидетельствовал удовольствие, какое я получу в его обществе, и моя жена и дочери присоединились к моим мольбам, мы уговорили его остаться с нами на ужин. Беседа незнакомца, которая была одновременно приятной и поучительной, побудила меня пожелать её продолжения, и теперь настало время удалиться и подкрепиться целительным сном после утомительного прошедшего дня и в предвкушении будущего!

Следующим утро мы отправились вместе – моё семейство – верхом, а мистер Бурчелл, наш новый компаньон, пешком. Он шёл, шлёпая по обочине, со своими несравнеными шутками о том, что он не обгоняет пешком наших одров только из великодушия к нам.

Вода от наводнения по-прежнему стояла высоко и не собиралась спадать, нам ничего не оставалось, как где-то нанять проводника, который трусил впереди нас, а мы с мистером Берчеллом плелись позади мелким шагом. Дорожную скуку разгоняли нам разные философские споры, и мистер Берчелл оказался великим докой в них. Но особенно я был потрясён тем упорством, с которым он защищал свои взгляды, ничуть не смущаясь тем, что продолжал оставаться моим должником по гроб жизни. В общем, он вёл себя совсем не как должник, а скорее напоминал моего покровителя. Пользя от него тоже, надо признать, было немало, потому что он лучше любого гида показывал и расказывал нам про все поместья, которые мы проезжали, и их хозяев.

– Вот это имение, к примеру, – указывал он пальцем на великолепнейший особняк, стоявший немного поодаль дороги, – это собственность мистера Торнхилла. Его родной дядя, сэр Уильям Торнхилл, склонный в жизни довольствоваться малым, предпочитая проживать исключительно в городской среде, всё свое состояние предоставил в распоряжение этого молодого человека, как потенциального наследника.

– Возможно ли такое чудо, – закричал я, – чтобы моим соседом оказался племянник столь известного своей несравненой добродетелью, щедростью и чудачествами человека? Я наслышан, что сэр Уильям Торнхилл один из самых наищедрейших людей графства и помимо этого самый большой оригинал во всём королевстве. Помимо этого, немало людей утверждает, что это человек несравненной доброты!