Олимп Бели-Кенум – Мальчик из Югуру (страница 14)

Ребенок показался ему очень тяжелым. Но, взбираясь со спасенным малышом на пирогу, он заметил, что у того к руке привязана леска. Рыбак схватил леску и сразу понял причину чуть не случившейся беды. Положив Айао около черпака на сухое, не занятое рыбой место, он начал тянуть леску. И тут он вдруг увидел на конце ее какое-то чудовище. Выхватив из своих рыболовных снастей большую дубину, он ударил рыбу по голове, так как та, хотя уже и выбилась из сил, все еще продолжала отчаянно сопротивляться.

Это был тарпон[19] длиной около двух метров и весом примерно в сорок килограммов. За все свои двадцать пять лет, проведенных на реке Алато, рыбак, хотя и знал там самые рыбные места, никогда еще не видел такой рыбы... Поднимая хвост, открывая и закрывая окровавленные жабры, великолепная рыбина с красивой чешуей переливалась, словно ножны, искусно украшенные мелкими бирюзовыми пластинками. Туловище ее вздрагивало и дергалось. Сидя в пироге, рыбак с удивлением смотрел на рыбу. Один раз ей чуть было не удалось выпрыгнуть за борт, так что пришлось снова схватить дубину и прикончить ее.

Идоу́ — так звали рыбака — доставил Айао к мысу, где нам Сикиди, Анату и двое других рыбаков их уже ждали. Когда бабушка и ее внучка узнали Малышку, они настолько переполошились, что стали кричать и громко плакать.

— Да перестаньте, он же не умер! Наглотался немножко воды, да и ту уже давно выплюнул, вот и все! А рыбак из него что надо: мальчик поймал, наверное, короля всех рыб реки Алато, — сказал Идоу полусерьезно, полушутя.

— Откуда мальчик-то? — поинтересовался другой рыбак.

— Я не знаю его, — ответил Идоу.

— Это сын Киланко.

— Киланко? Того, у которого апельсиновый сад?

— Ну да, его самого! — подтвердила нам Сикиди, утирая слезы.

— О! Это того хозяина из Югуру, который учит всех своих детей, и даже дочерей, в школе белых? — спросил опять рыбак.

— Да, конечно! Того самого. Он хороший человек. Посылая своих детей в школу и воспитывая их не по-нашему, он ничего плохого никому не делает.

— Он лучше бы научил их быть настоящими мужчинами, хорошими рыбаками и умелыми хозяевами апельсиновых садов, — заметил Идоу.

Измученный и огорченный, Айао снова заплакал. Этот разговор рыбаков, которые осуждали его отца, еще больше расстроил его.

— Поди ко мне, мой Малышка! — сказала нам Сикиди.

И, словно став вновь сильной и молодой, она подхватила Айао на руки, посадила его на спину и зашагала прочь.

— А рыба? Что прикажете мне с ней делать? — растерянно спросил Идоу.

— Что хотите: вы спасли жизнь ребенку. Но должна вам сказать, что слова ваши безжалостны, — ответила нам Сикиди.

— Да я же ничего плохого не сказал! — запротестовал рыбак.

— Ну, если так, тогда доведите дело до конца: берите рыбу и идите за мной.

Рыбак так растерялся, что молча последовал за ней. Тарпон был действительно тяжелым. «Давно ли он живет в реке? Должно быть, по ошибке зашел из океана. О боже, какой он тяжелый, просто сил нет... Даже голова, шея и вся спина разболелись. Конечно же, это о нем рассказывается в народном предании об огромной рыбе с золотой цепочкой и колокольчиком на шее. Крокодилы по очереди проглатывали ее. И каждый раз после этого тут же умирали, а рыбина выходила из их живота и продолжала жить как ни в чем не бывало...

Нет, пожалуй, там речь идет о небольшой рыбе: та, что я несу на голове, не удосужилась нацепить на себя золотую цепочку и колокольчик. Но тогда где же она пряталась столько времени? Почему никто из рыбаков, даже самых умелых и известных во всей округе, не мог поймать ее? Стоп! Может быть, это та самая рыбина, которую никто никогда не видел, но о которой мы все время говорим, потому что она рвет наши сети всякий раз, как в них попадает?.. Наверное, это она. Разве старый Сибиде́, единственный, кому удалось только один раз увидеть эту вредную рыбу, грозу наших неводов и сетей, не говорил, что это был тарпон?.. Какой же я дурак! Зачем я сказал, что это мальчик поймал рыбу! Черт возьми! Это же я захватил огромного «серебристого короля»! А маленький Киланко? Да он просто-напросто задремал около воды, устроившись на мысу... Нет, он так крепко заснул и во сне, решив, что лежит на циновке, повернулся и — плюх! — упал в воду и начал кричать. Тогда я, смелый Идоу, бросился к нему вплавь! Ну конечно, это чудовище поймал я. А разве мне легко было втащить ее в пирогу? На этот вопрос любой ответил бы: конечно, такую рыбу совсем нелегко было вытащить из воды. Ой-ой-ой! Бедный я, бедный рыбак, какой же я глупый! Вот уж впрямь умом и смекалкой я не отличаюсь... Все наверняка поверили бы моим словам и считали бы себя в долгу передо мной, смелым Идоу, которому удалось наконец освободить реку от рыбы, разорвавшей столько сетей! Ах, черт возьми!..»

Так Идоу рассуждал сам с собой, обливаясь потом под тяжестью огромного тарпона, чья чешуя — о ценности ее тогда еще никто из них и не подозревал[20] — ярко блестела на солнце. А Айао, вполне успокоившись, начал засыпать на спине у нам Сикиди.

21. СИЛЬНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ

Селики напрасно громко звала своего Малышку. Напрасно ходила искать его к Анату. Она подумала, что он вместе с бабушкой Сикиди и ее внучкой собирает тростник, и решила наказать его, как только он вернется: разве ему не запретили уходить далеко от дома без разрешения родителей? Но как только она увидела нам Сикиди, входящую во двор с Айао на спине, всю ее строгость как рукой сняло. Предчувствие беды так испугало ее, что она вся задрожала и стала как безумная метаться по двору.

— Нам Сикиди, что с мальчиком? Что стряслось с моим Малышкой?.. Кто это еще с вами? Откуда взялась рыба? Амаду, Амаду! Скорей сюда! — кричала она, не слушая нам Сикиди.

Селики вбежала в свою хижину, затем стремительно выскочила обратно, бросилась к нам Алайе и с громким рыданием упала к ее ногам. И вдруг нам Алайя поднялась и пошла без посторонней помощи, будто ее понесла какая-то неведомая сила. В отчаянии воздев руки к небу, она с криками: «Что с моим Малышкой?!» — кинулась навстречу Сикиди.

Увидев, как нам Алайя бегом бежит по двору, Селики остановилась как вкопанная. Язык у нее словно прирос к гортани, и она лишилась дара речи. Ей казалось, что она задыхается. Даже после того как она снова увидела Айао, который теперь спокойно сидел на корточках и любовался необыкновенной рыбой, ей с трудом удалось справиться с собой. Слова нам Сикиди, которая тоже совершенно растерялась и могла только произнести: «Да ты же ходишь, Алайя!», наконец убедили ее в том, что это не галлюцинация и не сон.

— Что случилось? Что за шум? — послышался голос Киланко. Он только что вернулся из сада и увидел свою мать, жену и всех остальных в полном смятении.

Селики, собравшись с духом, пересилила свое волнение и ответила мужу, что вряд ли кто-нибудь в состоянии объяснить то, что произошло у них за какие-нибудь пять последних минут.

В самом деле, нам Алайя в течение уже десяти лет почти не могла ходить. Больные ноги, беспомощные и слабые, как у деревянной куклы, не держали ее. Ей приходилось пользоваться двумя палками, чтобы дотащиться от кровати до двери своей хижины, где она просиживала часами за жалюзи из пальмовых планок. В хорошую погоду Киланко и его жена помогали ей перебраться под навес дома и усаживали старую женщину в примитивный шезлонг, в котором раньше любил отдыхать ее муж. Никто за последние десять лет не видел, чтобы нам Алайя передвигалась без посторонней помощи. И вдруг она пошла...

Когда первое волнение улеглось, она сама удивилась тому, что стоит на ногах. Неожиданно ослабев и испугавшись, что упадет, нам Алайя невольно бросилась к сыну. Киланко прижал ее к себе и стал успокаивать.

— Не бойся, мать. С нами бог. Дух моего отца всегда здесь, в этом доме... Смотри, ты же ходишь! Ты теперь всегда будешь ходить! — говорил он, потихоньку ведя ее к хижине. И нам Алайя, немного успокоенная, но еще не совсем уверенная в своих силах, опираясь всей тяжестью на сына, шла медленно и осторожно.

Селики принесла стул, и Киланко усадил на него свою мать, чье исцеление совершенно затмило все случившееся с Айао.

Рыбак Идоу, стараясь понять из слов окружающих, в чем дело, был тоже изумлен происшедшим. Наконец дошла очередь и до него, и он объяснил, как ему удалось спасти Айао.

— Он кричал так громко, что было слышно в том месте, где я находился!

— А мы с малышкой Анату как раз были в тростниковых зарослях, когда раздался душераздирающий крик.

— И я сказала, что это, должно быть, балуется кто-нибудь из рабочих на полях, — добавила Анату.

— Потом долго ничего не было слышно, и вдруг снова крик... Тогда мы с внучкой бросились на помощь, даже не подозревая, что это наш Малышка попал в беду! — сказала нам Сикиди.

Как из сосуда с забродившим соком, из которого выскочила пробка, текли слезы из глаз Айао. Растерянный и жалкий, он просил прощения у всех, стоявших вокруг него под навесом дома: нет, он никого не хотел огорчать, но ему было так скучно одному в этом пустом доме!

— Почему же ты не пришел ко мне в сад, мой Малышка? — ласково спросил его отец.

— Ты мне всегда говоришь: «Ты слишком много болтаешь, слишком много задаешь вопросов, и никто из-за тебя не работает как следует».