Ольга Зимина – Образование, наука и просвещение на пути из прошлого в будущее: от Древней Руси до Советской России (страница 15)
Школьное обучение в XVII в. было «прямым продолжением древнерусского способа обучения: духовные лица или особые мастера брали детей на выучку за условленную плату. По местам частные лица, а может быть и общества, строили для этого особые здания: являлась как бы постоянная публичная школа. В разных местах появлялись приходские школы, в которых учили грамоте, письму, счету» [94, т. 3, с. 278].
Первые учебники арифметики появились, по-видимому, в XVI в., но еще долгое время математические знания относились к числу наименее распространенных в допетровской Руси. Заимствованный у Византии крайне неудобный способ изображать цифры буквами мешал пользоваться преимуществами десятичной системы счисления. Арабские цифры впервые появляются в русских книгах, напечатанных в Венеции и Риме, лишь в 1611 г. (В Западной Европе арабские цифры использовались с XIII в., а широкое распространение получили с середины XV в.) В Московской типографии первая книга с арабскими цифрами была напечатана в 1647 г. [125, с. 224]). Но еще долго «цифирные книги» считались «непотребными и противными закону Божиему». Об этом свидетельствует такой факт: Петр, издавая в 1702 г. свои записки о взятии крепости Орешек, не решился выпустить все книги с «цифирными числами» и распорядился половину тиража напечатать с «русскими», т.е. буквенными обозначениями чисел. Труднее всего давались учащимся действия с дробями: употребительными на практике дробями были половина, четверть и треть, полчетверти и полтрети и, наконец, полполчетверти и полполтрети. Особые трудности вызывала необходимость складывать и вычитать дроби (подробнее см., например, [125, с. 223–226]).
Сведения о том, чему и как учили в школах, кто платил за обучение и сколько, чрезвычайно скудны, но об обучении царских детей можно судить по сохранившимся дворцовым записям, воспоминаниям современников и свидетельствам историков. Так, Ключевский подробно пишет об обучении будущего царя Алексея Михайловича (1629–1676). Алексей к десяти годам закончил полный курс «древнерусского гимназического образования: он мог бойко прочесть в церкви часы и не без успеха петь с дьячком{45} на клиросе по крюковым нотам стихиры и каноны{46}. При этом он до мельчайших подробностей изучил чин церковного богослужения… Царевич прежнего времени, вероятно, на этом бы остановился. Но Алексей воспитывался в иное время, у людей которого стучалась в голову смутная потребность ступить дальше в таинственную область эллинской и даже латинской мудрости, мимо которой, боязливо чураясь и крестясь, пробегал благочестивый русский грамотей прежних веков» [94, т. 3, с. 320–321].
Ключевский объясняет эти новые образовательные потребности: «Немец со своими новомышленными хитростями проникал и в детскую комнату государева дворца. В руках ребенка Алексея были конь немецкой работы и немецкие картинки, а также маленькая библиотека, в которой были не только Священное Писание и богослужебные книги, но и изданные в Литве грамматика и лексикон, космография и др.» [94, т. 3, с. 321]. Это наблюдение очень важно для педагогики. Появление новых элементов быта и общение с людьми нового типа (путешественниками, купцами, торгующими с далекими странами) расширяло кругозор ребенка и влекло за собой необходимость учить детей по-другому. Аналогичную роль в наше время играет наличие у детей компьютеров, мобильных телефонов и Интернета.
«Немец со своими новомышленными хитростями» проникал не только в детскую комнату государева дворца. Со времен царя Михаила Романова в Москве селилось много иностранцев (в основном, немцев) – призванных на русскую службу военных, ремесленников, архитекторов и т.п. В 1652 г. им были выделены участки в районе Яузы, где во времена Ивана Грозного была Немецкая слобода. Через несколько лет слобода превратилась в благоустроенный район, в котором было несколько лютеранских церквей и немецкая школа. Возрожденная Немецкая слобода стала для москвичей образцом комфортной жизни и проводником западноевропейской культуры: «…бросаясь на заморские приманки, также стали понемногу и смутно чувствовать те духовные интересы и усилия, которыми они были созданы» [94, т. 3, с. 273].
При Алексее Михайловиче продолжалось исследование и освоение новых земель.
20 июня 1648 г. экспедиция в составе 90 человек, возглавляемая Семеном Дежнёвым{47} и Федотом Алексеевым (Ф.А. Поповым) на семи судах вышла из устья Колымы в Северный Ледовитый океан и обогнула «Чукотский нос» (впоследствии названный мысом Дежнёва). Пройдя через пролив (не зная, что это пролив между Азией и Северной Америкой), путешественники вышли в Тихий океан и направились к устью реки Анадырь. Через несколько месяцев неимоверно трудного плавания единственное оставшееся судно под командованием Дежнёва попало в шторм и было выброшено на берег южнее устья Анадыря. Совершив десятинедельный изнурительный переход, Дежнёв и его немногие оставшиеся спутники вышли к реке Анадырь. Лишь весной следующего года они смогли на построенных лодках подняться вверх по реке. В соответствии с заданием, Дежнёв основал зимовье, обложил ясаком (данью) местных жителей и составил карту Анадыря.
В 1649–1652 гг. несколько походов в Приамурье совершил Хабаров, пополнив сведения об Амуре и его притоках, о жителях, населявших этот край. Хабаров составил «Чертеж реки Амур». По следам Хабарова на поселение в Приамурье отправлялись большие группы, иногда до нескольких сот человек. По «чертежам» русских первопроходцев в 60-е гг. XVII в. были составлены первые карты Сибири и Дальнего Востока.
Как и при Михаиле Романове, путешествия помогали включать в хозяйство новые земли и месторождения полезных ископаемых, пополнять казну за счет новых налогов. Вместе с тем путешествия приносили географические открытия и этнографические данные, таким образом расширяя представления русских людей о своей стране и народах, ее населяющих. Русские люди приобретали новое мироощущение жителей огромной и разнообразной страны.
Одним из свидетельств происходящих перемен может служить история развития уже упоминавшихся нами «Азбуковников». На протяжении столетий сначала рукописный, а затем печатный «Азбуковник» был одним из главных источников знаний для русского человека. В начале XVII в. содержание «Азбуковника» по-прежнему основывается на византийском и древнерусском литературном наследии XI–ХVI вв. (см. § 1.1). Из наук тривиума (грамматики, риторики, диалектики) делается исключение лишь для грамматики церковнославянского языка, науки квадривиума (арифметика, астрономия, музыка, геометрия) считались запрещенными («отреченными»). Во второй половине XVII в. содержание «Азбуковника» радикально обновляется за счет различных античных и средневековых источников. Помимо грамматики, в нем содержатся сведения из других «свободных мудростей», причем в наиболее занимательной форме. Арифметика, астрономия, музыка, геометрия поочередно выводятся в лицах, рассказывают о своем содержании и приносимой пользе. Особенно интересен еще один аспект изменения «Азбуковников». Как отмечает Милюков, «Азбуковник» «не только пропагандирует свободные науки среди публики: он стремится привести их в школу и для этого принимает форму школьной хрестоматии для чтения. К энциклопедии свободных знаний он присоединяет правила школьной дисциплины, составленные по образцу малороссийских школ XVII в. …«Азбуковник» еще раз подчеркивал необходимость высшей и средней школы для правильного удовлетворения наличной потребности в просвещении и для дальнейшего развития этой потребности в обществе» [125, с. 245].
Говоря о России XVII в., мы не можем обойти вниманием вопрос о влиянии на образование церковного раскола. Многие современники раскола видели его главную причину в невежестве народа и духовенства. Газский митрополит Паисий Лигарид писал: «Искал я корня сего духовного недуга [раскола] и в конце концов нашел два источника его: отсутствие народных училищ и недостаточность библиотек…» (цит. по [125, с. 215]). Он обращался к царю Алексею Михайловичу с увещанием создать училища греческого, латинского и церковнославянского языков для сохранения православной веры. С таким же призывом от имени восточных патриархов в 1666 г. обратился к царю Симеон Полоцкий.
На Соборе 1666–1667 гг., осудившем раскол, был поднят вопрос об учреждении училищ хотя бы для обучения духовенства, однако в решениях Собора об училищах даже не упоминалось. Исходя из установившегося порядка наследования духовных мест, Собор постановил: «Повелеваем, чтобы всякий священник детей своих научил грамоте. Пусть они будут достойны восприятия священства и наследуют церковь и церковное место, а не торгуют ими, предоставляя посвящаться во священство сельским невеждам, из которых иные даже и скота не умеют пасти, не то что людей. Отсюда и происходят в церкви Божией мятежи и расколы» (цит. по [125, с. 209–210]).
На Соборе был поставлен вопрос о создании высшей богословской школы. Потребность церковной и светской власти в организации среднего и особенно высшего богословского образования оказалась сильнее, чем забота об элементарном образовании духовенства, поскольку привычно считалось, что умениям читать и писать можно научиться и вне школы. С тем, что в Москве нужна высшая богословская школа, уже соглашались и ревнители старины. Возникли споры о том, какой должна быть «правильная школа», какой из языков (латинский или греческий) должен лечь в основу православного образования. Как подчеркивает Ключевский, «эти языки были тогда не просто разные грамматики и лексиконы, а разные системы образования, враждебные культуры, непримиримые миросозерцания. Латынь – это свободные учения, свобода взыскания, свобода исследования…; это науки, отвечающие и высшим духовным, и ежедневным житейским нуждам человека, а греческий язык – это священная философия, грамматика, риторика, диалектика, как служебные науки, вспомогательные средства для уразумения слова божия. Восторжествовали, разумеется, эллинисты» [94, т. 3, с. 315]. Эллинисты победили потому, что «латинство» по-прежнему ощущалось обществом опасным для православия, а западное влияние воспринималось как угроза древнерусской духовной традиции. Как мы скоро увидим, ревнители старины восторжествовали ненадолго.