Ольга Ясницкая – Разжигая пламя (страница 78)

Поначалу Седой решил не идти, всё равно бессилен что-либо изменить, но уже к полудню он, с трудом прорвавшись через обступивших ворота фанатиков, отправился прямиком к Площади Позора.

Ну не мог он иначе! Лучше уж встретиться со своим страхом лицом к лицу, чем мучить себя догадками. Пусть даже если там, на эшафоте, окажется сам Севир или даже вся Проклятая Четвёрка.

Колокол наконец стих, разнёсшись в последний раз над головой гулким эхом. Чем ближе Седой подъезжал к площади, тем плотнее становилось движение. Казалось, весь город собрался здесь, чтобы хоть немного утолить жажду возмездия за гибель свободных.

Почти две сотни жизней унесла Скорбная ночь. Бесспорно, это трагедия. Но она и рядом не стояла с трагедией самих осквернённых. Даже тысяча погубленных душ не сравнится с геноцидом, длившимся на протяжении трёх веков. Око за око. Это закон самой природы — пожинаешь то, что посеял.

Вскоре пришлось спешиться. Повозившись с поиском свободного места для лошади, Седой быстрым шагом преодолел оставшиеся улицы, с трудом лавируя среди прохожих.

Столько народу он давно не видал. Столкнувшись с плотной стеной человеческих тел, Седой в замешательстве остановился. Отсюда эшафот был достаточно далеко, разглядеть ничего толком не получалось. Какой-то чиновник невнятно зачитывал в микрофон приговор, пока гудящая толпа нетерпеливо бурлила в предвкушении того, из-за чего они здесь и собрались — в предвкушении крови.

Охраняемые Алыми Львами, три фигуры смиренно ждали своей участи, но рассмотреть их как следует Седому пока не удавалось. Все в чёрной форме, но без масок, судя по белым пятнам лиц.

Седой горько хмыкнул: всё правильно, народ должен знать своих врагов в лицо. Как же иначе?

Не придумав ничего лучше, он с каменным видом принялся внаглую продираться сквозь толпу, локтями расталкивая собравшихся. Под недовольное ворчание и брань, шаг за шагом, Седой приближался к месту казни. Чиновник наконец-то прекратил свой бубнёж, и площадь тут же заполонил оглушительный рёв, полный гнева, ненависти и проклятий. Народ алкал, требовал крови, готовый голыми руками разорвать осуждённых. Для них эти трое были ещё пока живым подтверждением Заветам — осквернённым не место среди людей.

Седой вытянул шею, рассматривая, как гвардеец подвёл к плахе одного из приговорённых, а здоровяк в широкополой шляпе перехватил топор поудобнее. Номера пока не разобрать, но Седому мальчишка показался незнакомым.

Воспользовавшись затишьем, в которое погрузились зеваки в ожидании зрелища, Седой продолжил пробираться вперёд. Он даже не остановился, когда донёсся стук топора, не помешала ему и резко взорвавшаяся торжеством толпа. Остановился он, только когда оказался в самой первой линии, оттеснив молодого парня назад. Тот, обескураженный наглостью старика, молча уступил своё место, не решившись связываться с нахалом.

Голову казнённого палач уже бросил в корзину, но Седой всё-таки успел разобрать номер — «94». Не ошибся, с этим мальчишкой он не был знаком, но при виде одного из ожидающих казни сердце больно сдавило.

Шустрый. Его он знал как облупленного. Хороший паренёк, незлобный, весёлый. Жаль его, безумно жаль… И всё же на душе немного отлегло: никого из Четвёрки здесь не было. Выходит, всё прошло не так плохо.

Гвардеец грубо схватил за локоть следующего и потащил к плахе. Осквернённый с трудом передвигал скованными ногами. Лицо отёкшее от побоев, на каждой руке недоставало по несколько пальцев. Передвигался он будто во сне, взгляд пустой, невидящий. Парень явно под транквилизатором, наверное, даже и не понимает, что происходит. Неудивительно, скорпион может и ужалить перед смертью.

Остановившись у плахи, гвардеец рывком заставил того упасть на колени и отошёл, уступая место палачу.

— Лёгкой тебе дороги до Земель Освобождённых, Двести Тридцать Четвёртый, — прошептал Седой, глядя на застывшее в полном безразличии к происходящему лицо скорпиона.

— Слишком быстрая смерть! Это несправедливо! — возмущалась толпа.

— Четвертовать ублюдка! — проорал кто-то поблизости.

— Поделом тебе, мразь!

Палач занёс топор, и Седой, не выдержав, перевёл взгляд на Шустрого. Тот словно почувствовал, поднял глаза и, узнав старого учителя, едва заметно кивнул головой в приветствии.

От глухого стука мальчишка вздрогнул, отрешённо посмотрел на голову собрата, покатившуюся по залитому кровью настилу.

Толпа ликующе взревела.

— Казнить всех осквернённых до единого!

— Долой выродков с Прибрежья!

Седой, стараясь не обращать внимания на выкрикивающего проклятья соседа, подошёл почти вплотную к помосту, не сводя глаз с Шустрого. Судя по всему, его транквилизаторами не накачали, видимо, посчитав неопасным. И то верно, в оковах быстро не побегаешь.

Но, как оказалось, ему даже кандалы не особо были нужны. Шустрый с трудом передвигался. По побелевшим губам было заметно, что каждый шаг давался ему с невероятным усилием.

Когда гвардеец подвёл мальчишку поближе, Седой заметил, что рубаха несчастного вся пропитана кровью. Даже представить сложно, что пришлось ему пережить перед казнью.

Рухнув на колени, Шустрый покорно опустил голову на деревянную колоду.

— Сдохни, тварь! — донёсся позади хриплый голос.

— Чтоб тебе вечно гореть в пекле, падаль!

Седой пристально смотрел в полные отчаяния глаза парня. Бледное лицо казалось спокойным — их с детства учили не показывать страх, выбивали кнутом слабость, и всё же жажду к жизни не так просто отнять. У него они её не отняли. Не смогли, не получилось.

— Я ничего им не сказал, Седой, — Шустрый держался спокойно, владел собой, как истинный воин.

Таких ребят губят! Крепкие как кремень, ими бы искры выбивать, разжигать костры восстаний…

— Можешь гордиться собой, сынок. Госпожа уже рядом, — сердце снова защемило.

Седой не видел блеснувшего в воздухе топора, не слышал нетерпеливых выкриков кровожадной толпы. Он лишь смотрел прямо в голубые глаза мальчишки: пусть не думает о том, что уже мёртв, пусть знает, что не один, что рядом есть тот, кто разделит с ним последний миг его жизни. К сожалению, это всё, что он мог дать ему. В этот мир каждый приходит в одиночку, в одиночку его и покидает, с этим ничего не поделаешь.

Шустрый благодарно улыбнулся. Не избалованному любовью, ему было достаточно и того, что рядом оказался хоть кто-то, кто не испытывал к нему ненависти, кто не видел в нём врага, не желал ему смерти.

Раздался резкий хруст, глухой стук. Седой закрыл глаза, зная, что его взгляд мальчишке уже больше не нужен.

«Лёгкой тебе дороги до Земель Освобождённых, Двести Восемьдесят Седьмой…»

Уже почти не слыша криков озверевшей толпы, Седой поплёлся вдоль эшафота, желая только одного — уйти отсюда подальше. Сердце ныло не прекращая, левую руку пронзила острая боль, воздуха катастрофически не хватало. Казалось, ненависть свободных душила, выпивала последние остатки сил.

Остановившись, чтобы переждать головокружение, Седой перевёл взгляд на высокий столб с развешанными на нём головами осквернённых, то ли казнённых ранее, то ли убитых той чёртовой ночью.

Седой до последнего не верил, глядя на знакомое до боли лицо.

Слай… Как же так?! Да что ж это такое! Неужели..?

Сердце гулко ухнуло, грудь будто пронзила гигантская игла. Седой попытался вдохнуть, хватая ртом воздух, но почему-то ничего не получалось. В глазах резко потемнело, ноги подкосились, земля внезапно врезалась в лицо.

Последнее, что он услышал, — испуганный женский вскрик, но вскоре и тот оборвался, исчезнув вместе со всем остальным миром.

***

Твин петляла по узким улочкам, ныряла в тесные проходы между обшарпанными домами с пыльными окнами, пересекала мостовые, лавируя меж телег и угрюмых прохожих.

Она не имела ни малейшего представления, где находится, но в то же время знала каждый булыжник, каждую трещину в обветшалых зданиях, каждый покосившийся ставень с облезлой краской.

Твин свернула с улицы в переулок, в котором дома так тесно жались друг к другу, что стоило только вытянуть руки, и ладони сразу упирались в стены. Где-то наверху скрипнуло окно ржавыми петлями, прямо за спиной вылилась смердящая жижа.

— Шныряете тут… крысы помойные! — донесся скрипучий старческий голос.

Зажав нос, Твин то и дело перепрыгивала мутные лужи, пока наконец не остановилась у покосившейся двери с подгнившими досками. Сквозь большие щели сочился бледный свет.

Поморщившись от пронзительного скрипа, Твин вошла внутрь и огляделась. В тесной комнатушке за грубо сколоченным столом сидели трое, двое из них напряжённо глядели в её сторону, третий сидел вполоборота, сосредоточенно изучая какую-то бумагу. Масляная лампа тускло освещала лицо читающего, но Слая в нём она узнала сразу.

Сердце радостно заколотилось, захотелось тут же броситься к нему на шею и расцеловать, но почему-то она оставалась стоять у порога, тело будто перестало повиноваться её воле.

Подняв голову, Слай посмотрел на неё янтарно-жёлтыми глазами, которые, казалось, светились в полумраке, и приветливо улыбнулся:

— А вот и ты… Проходи, только тебя и ждём.

Твин шагнула к нему навстречу. Это точно был её Слай, но одновременно кто-то ещё. Только почему-то сейчас это не слишком её волновало, скорее, просто беглая мысль, незначительная, маловажная.

Внезапно тело взорвалось невыносимой болью, будто десятки пар острых клыков одновременно вгрызлись в её плоть. Суставы охватила сильнейшая судорога, и она рухнула в зияющую чернотой бездну.