Ольга Ясницкая – Разжигая пламя (страница 2)

Опустившись на софу, Брутус закинул ноги на низкий столик. Сапоги тенью пачкали лакированную столешницу, чаша, стоящая у края, грозила в любой момент опрокинуть вино на белоснежную шкуру на полу.

Магистр пристально посмотрел на рабыню, застывшую поодаль с опущенной головой, и на его губах обозначилась лёгкая улыбка.

— Ты слышала, моя дорогая? Скоро я стану правителем пусть небольшого, но весьма могущественного государства. Если ты не наскучишь мне к тому времени, подарю тебе что-нибудь особенное. Например, голову твоего братца на золотом блюде… Или, наоборот, позволю вернуться к нему в Терсентум. Всё зависит от твоего стремления угодить мне, милая. Ну и от моего настроения, конечно же. Что скажешь?

Осквернённая робко кивнула.

— Ах да, без языка не очень-то и удобно отвечать, верно? Что ж, сегодня твой день, но ещё раз ляпнешь что-то невпопад — и останешься немой до конца своей жалкой жизни.

Невольница отвесила короткий поклон и прижала ладони к губам. Большие глаза заблестели от боли. Регенерация достаточно мучительный процесс, и Брутус не без удовольствия наблюдал за её страданиями.

— Кажется, я задал тебе вопрос…

— Благодарю, мой господин, — выдохнула она и снова поклонилась. — Вы очень великодушны.

— Неужели? — он иронично приподнял бровь.

— Я сделаю всё, чтобы вы были довольны мной.

Брутус удовлетворённо хмыкнул:

— Можешь начинать прямо сейчас, дорогая.

Осквернённая коснулась плеча и, щёлкнув застёжкой на платье, обнажила грудь. Он со скучающим видом наблюдал, как твердеют её соски от холода. Камин ещё не успел достаточно прогреть спальню.

— Избавься от всего этого, — Брутус указал на ссадины на плечах. — Я хочу начать с чистого листа. И на ногах тоже, пожалуй.

— Да, мой господин.

Глубокие порезы на коже стремительно затягивались, синяки мгновенно пожелтели и вскоре исчезли. Остались лишь старые шрамы, которые Брутус не позволил вовремя заживить. Теперь они будут с ней до самой смерти.

Он приблизился к прикроватной тумбе, на которой дожидались кандалы. Проведя пальцем по шипам на внутренней стороне оков, обыденными движениями он закрепил цепи на кольцах в перекладинах и повернулся к осквернённой. Поняв без слов, что от неё требуется, невольница сняла украшения, скрывающие шрамы, и покорно подошла к ожидающему её господину.

Звонко щёлкнули стальные браслеты, шипы вонзились в нежную плоть. Брутус медленно повернул рычаг на кандалах, с наслаждением наблюдая, как сталь окрашивается алым.

Рабыня не издала ни звука. За это он ещё несколько раз прокрутил рычаг. Сдерживаясь, она стиснула зубы, но из груди всё же вырвался едва слышный стон.

— Превосходно! — хрипло проговорил он и грубо сорвал с неё платье, приспущенное до бёдер.

Каждое резкое движение вынуждало её стонать от боли, и это было именно то, что сейчас ему хотелось услышать.

Брутус провёл ладонью по идеально гладкой спине, не тронутой шрамами.

— Ты безупречна, — прошептал он ей на ухо и извлёк из ножен кинжал. — Сегодня особенный день. Хочу, чтобы ты чаще напоминала мне о нём.

Остриё коснулось спины и медленно поползло вниз, рассекая бархатную кожу. Брутус старательно выводил букву за буквой: ровные, строгие, без изыска, но чтобы радовали глаз. Каждую линию прочерчивал дважды, то и дело отступая на шаг и любуясь своей работой. Кровь стекала по пояснице к ногам, тягучими каплями падала на пол, скапливаясь в лужу, но это его не заботило: металлический запах только ещё больше возбуждал.

Осквернённая тяжело стонала, вздрагивала от каждого прикосновения стали, но стойко терпела, боясь разозлить своего хозяина резким движением или вскриком.

Наконец справившись с последней буквой, Брутус отошёл подальше и, положив ладонь на подбородок, придирчиво осмотрел результат, как художник осматривает свой новый шедевр. Удовлетворённо кивнув, он вернулся к жертве и провёл рукой по окровавленному бедру.

Возбуждение, испытываемое им всё это время, достигло апогея, и он суетливо расстегнул ремень и приспустил брюки. Осквернённая сдавленно вскрикнула, когда он рывком вошёл в неё. Горячая кровь стекала с его живота всё ниже и ниже, вызывая новые ощущения, наслаждаться которыми можно было бесконечно. Намотав на кулак собранные в хвост волосы, он толчками погружался в неё, другой рукой поглаживая порезы, складывающиеся в долгожданное и манящее слово «НЕЗАВИСИМОСТЬ».

— Тебе нравится? — стоны рабыни заводили его ещё больше.

— Да, мой господин, — голос слабый, безжизненный.

— А так? — он вошёл до упора, впившись пальцами в кровоточащие раны.

В этот раз оргазм был долгий, сильный, глубокий. Его тело сотрясла крупная дрожь, из груди вырвался громкий стон.

Осквернённая уже теряла сознание, кисти в кандалах безвольно обвисли.

— Не смей! — предупредил он, дёрнув её голову на себя.

Она тяжело задышала, бледное лицо покрылось испариной. Кровь мгновенно остановилась, края ран стали стремительно затягиваться.

— Достаточно, — прервал он процесс. — Шрамы должны остаться.

— Да, господин.

— И всё же под своим братцем ты стонала намного охотнее, — Брутус улыбнулся уголком губ. — Как он тебе? Неужели хорош? Говорят, нельзя быть лучшим во всём.

Невольница с силой дёрнула руку, цепь со звоном натянулась. Даже боль не смогла сдержать её ярости, и это ещё более забавляло Брутуса.

Что же это? Покорная ненависть? Гнев, смешанный со страхом? Как же она нелепа в своей наивности! Как же легко управлять этими двумя, так отчаянно цепляющимися друг за друга! Оба невероятно сильны и одновременно уязвимы только потому, что не одиноки. Судьба сыграла с ними злую шутку, не разлучив, сохранив их связь. Оба попали в опертамский Терсентум и умудрились не только выжить, но и стать весьма заметными среди скорпионов. Это их дар и проклятье. Невероятно, как опасна может быть любовь, особенно такая — чистая, искренняя, беззаветная. Хотя насчёт чистой, пожалуй, погорячился. Незабываемое зрелище: скорпион, безжалостно убивающий любого на своём пути, рыдал как дитя, когда понял, кого трахал полночи. И как же самоотверженно терпела она, скрываясь за серебряной маской: готовая на всё ради любимого брата, лишь бы сохранить ему жизнь.

— Обожаю, когда ты злишься, — прошептал он ей на ухо, снимая оковы. — Может, потому до сих пор не избавился от тебя. Продолжай меня радовать, милая, и когда-нибудь я позволю тебе вернуться к твоему драгоценному братцу.

Глава 2

Лучик прижималась всем телом, даже сквозь форму Слай чувствовал манящий жар. Он приподнял её рубаху, коснулся губами набухшего соска, нежно сжал ладонью грудь. Она застонала от наслаждения, ритмично задвигала бёдрами, доводя до точки кипения.

Голень внезапно пронзила острая боль. Он недоуменно уставился на побагровевшую от злости Твин:

— Эй, за что?!

— Ненавижу тебя! — она вновь врезала по ноге и выбежала из казармы.

«И что на неё нашло! Занимаешься своими делами, никого не трогаешь — и вдруг резко становишься объектом для пинков и ненависти.»

Лучик недовольно скривила пухлые губки, глядя той вслед:

— Что это с ней?

Не ответив, Слай грубовато спихнул её с себя и бросился из казармы, на ходу застёгивая ремень.

— Ну ты и мудак, Семидесятый! — донеслось в спину.

— Прости, — он оглянулся, виновато выдавив улыбку, и выбежал во двор. Твин нигде не было.

Давно же её такой злой не видел! Похоже, узнала о Двести Девяностом. Засранец давно тёрся рядом с ней, пришлось немного вправить мозги. Пусть походит со сломанной рукой — в следующий раз хорошенько подумает, прежде чем клеиться к кому не положено.

Твин чётко дала понять, что они просто друзья и всё такое, но Слай не мог спокойно смотреть, как какой-нибудь придурок подбивает к ней клинья. Где-то на задворках его сознания ворчала совесть, упрекая в собственничестве, но он успешно игнорировал внутренний голос, какого чёрта он должен делить её с кем-то!

Поиски успехом не увенчались: ни за бытовкой, ни за столовой её не обнаружилось.

Терсентум заполнился оглушительным звоном колокола. Скоро отбой. Слай поспешил назад в казармы, вернётся, куда же ей деться.

Твин объявилась за несколько минут до того, как заперли двери. Молча пройдя мимо, она плюхнулась на койку и повернулась к стене.

Нужно выждать, пока все улягутся, потом он попробует поговорить. Пусть злится, со временем спасибо скажет. Да по роже этого утырка легко было понять, что ему нужно. Двести Девяностый точно ей не пара. И когда же она научится разбираться в других! Слишком доверчивая, слишком наивная, ею легко воспользоваться.

Казарма постепенно погружалась в сон, где-то рядом громко шептались наперебой с чьим-то храпом. Он уже было собрался спрыгнуть с койки, как Твин вдруг поднялась и направилась к душевым.

Прикинувшись спящим, Слай выждал, когда за ней закроется дверь, и замаскировался: сперва не мешает выяснить, что она задумала.

Твин сидела на полу, прислонившись к стене. Взгляд задумчивый, отсутствующий, даже не заметила приоткрывшейся двери.

Слай бесшумно опустился рядом и, понаблюдав за ней некоторое время, снял невидимость:

— Может, объяснишь, что это было?

— Какого чёрта ты следишь за мной?! — она вздрогнула от неожиданности и возмущённо толкнула его в плечо.

— Если это из-за Двести Девяностого — зря ты так. Заслужил.

Она непонимающе вскинула бровь: