Ольга Ворон – Песнь Ноемгары (страница 2)
Окаменев, боясь шевельнуться под сильными мнущими руками, под слезами, помочившими мои волосы, под словами, от которых сердце сжималось, а пальцы дрожали, я стояла, не отрывая взгляда от квадратика неба над собой. И смотрела, как раннюю звезду на сизом небе скрывает язык набегающего чёрного облака.
— Годы говорить о том, что бог истинный создал нас подобными себе и растит на радость всего мира! Кричать о том, что идти вверх тяжелее, чем спускаться, но только так можно дойти до неба! Кричать, шептать, молить! Ноема моя, Ноема… Какой же бездарный муж с тобой рядом! Крики мои не услышал ни один живущий! Не поверил ни один! И даже ты и дети мои пошли за мной лишь из уважения! Я — худший из рода Говорящих с Небом! И — последний из них… И не смог сделать даже того малого, что должен мужчина — создать счастье для жены!
— Что ты говоришь, господин мой? — сердце забилось, заколыхалось, подвешенное на струнах страха в глубине груди. — Ты — радость моей судьбы! Ты — солнце моё! Ты — истинный муж мой! С тобой я не ведала голода! Не чувствовала страха! С тобой была согрета! И лоно моё знает, как толкаются твои чада!
Я выскользнула из сильных рук и развернулась. Мой муж, сын древнего рода, огромный человек, смотрящий на царей сверху вниз, прятал лицо, скрывая солёный взгляд в широких ладонях. Я потянулась, поднялась на цыпочки и отвела его пальцы от глаз. От огромных серых глаз, таких светлых и таких ярких, что пугали и отвращали от него моих родичей. Но не меня.
— Ноема моя, — покачал мой муж головой и с трудом улыбнулся. — Не знала голода, годами вынужденная сама добывать пропитание себе и детям? Не знала страха, когда люди гнали тебя камнями, насмехаясь за мужа, проповедующего неугодное? Была согрета, когда годами не видела меня, занятого неясной тебе работой? Лоно твоё…
Горячая ладонь легла мне на живот, почти полностью накрыв его. Муж отвёл глаза, боясь выдать в неярком свете слёзы, и с горечью сказал:
— Лоно твоё знает боль рождения титанов.
Горячая ладонь там, где появляется жизнь, напомнила ужас и смятение появления на свет первенца. Заливающую ноги кровь, резкую боль, сворачивающую мир до единой перекрученной нитки, соединяющей жизнь и смерть и проходящей через меня. И чувство давления, и натяжение, и боль, когда, не выдержав, плоть, рвётся, словно ткань. И слабость, равную которой не знало тело. Слабость, заполняющую члены. И туман перед взором. И страх и беспомощность, дерущие на части сердце, когда напряжённый комочек красного цвета неловкими рывками ползёт на грудь. Не открывая глазок, словно котёнок на тепло.
Я замотала головой, прогоняя видение, и прижалась к мужу:
— Нет, господин мой! Не тем измеряется счастье и несчастье жены! Не числом труда, наслаждений или богатств! Счастье — быть понятой. Счастье — смотреть на мужа и детей и удивляться им, и восхищаться. Счастье — чувствовать себя любимой. И это ты дал мне сполна, мой господин. Ты и дети, благодарные за жизнь и дом.
Мой муж, мой бог и господин, прижал меня к сердцу. Мои обнажённые плечи, уже саднящие от неумелой ласки сильных рук, обдало теплом — ласковым, лечащим. И я закрыла глаза, наслаждаясь. Взор стал неважен — свет в окне потемнел и уже не казался светящимся сизым, скорее едва серым, а в нём непросто разглядеть друг друга.
— Ноема мой, Ноема… Столько лет вдали от тебя! Ради тебя. И — против тебя! Но сейчас ты успокоила меня. Хоть эту вину сброшу с плеч. Как ни тяжело тебе было ждать, но ты смогла стать счастливой! Пусть благодаря не мне, а себе же — умеющей жить полно и мудро, но всё-таки, всё-таки!
— Я не понимаю, господин. Какая вина тяготит тебя? Скажи — я выпью её до дна, ничего тебе не оставив! Скажи — и этот камень я сниму с твоих плеч и положу под порог дома! Скажи мне.
Тепло его рук перетекло в меня, словно влилось ручьями, опустилось в чашу живота и там свернулось горячим озером, туго плещущимся от пробуждающегося желания. Мне хотелось вечно стоять на цыпочках возле сильного тела и чувствовать его жар, его волнение и силу чувства, так редко проникающего наружу, за оболочку скупых движений и слов. Но в спину, в обнажённые плечи хлестнул стылый ветер. Ожёг холодом. Вздрогнула. Хотела обернуться, но супруг взял в ладони моё лицо, и мне снова стало хорошо.
— Я строил эту гробницу, Ноема, — всматриваясь в мои глаза, словно выглядывая в них понимание, отрывисто заговорил он. — Для нас с тобой и наших детей. Я строил его из деревьев указанных моим богом. Деревья эти особы. Они защищают от воли творца. И потому здесь, единственно только здесь, я могу говорить с тобой так, как никогда раньше и никогда позже…
— Я слушаю тебя, мой господин! Внимаю и повинуюсь… — прошептала я. Холодный ветер в спину усилился, и снова стало неуютно от поминания о том, где мы находимся. Тело задрожало, а руки потянулись к теплу мощной груди.
— Девять лет строил… Строил, снося насмешки и обвинения в безумстве! Но не они сделали меня седым. Каждый мой день с теслом в руках был днём вдали от дома. Есть мужи, достойные Подвигов, а есть и те, кто был бы счастлив видеть, как растут дети! Но бог не спрашивает о желаниях, — супруг горько усмехнулся.
— Не вини себя, господин мой, — улыбнулась я. — Ты достоин Подвига! А дети выросли с рассказами об отце и стали тебе под-стать!
— Ноема моя, — он поцеловал мои волосы, ласково потрепал их, и захотелось изгибаться кошкой. — В свете твоей мудрости они выросли отважными и почтительными! Чего только стоит их покорность сейчас! Весь мир смеётся над их отцом, а они по слову его соглашаются сойти в гробницу и провести там в молитве шесть дней, провожая его! Сильные юноши. Будущие цари царей.
Я тихо засмеялась, смущённо отводя взгляд.
— Полно, господин мой. Не моя мудрость, а уважение к твоему труду вело их.
Вздрогнула — плечи охватил холод. Стылая капля упала меж лопаток и поползла вниз, вдоль хребта, под одежду и ниже, до талии. Ещё одна капля. Ещё…
— Я строил, — взгляд мужа сделался безумно-тоскливым, тяжёлым, страшным. — Строил, оттягивая минуту вбивания последнего гвоздя. Мешкал, тратясь на мелочи. Понимал, что лишаю семью своего участия, но тянул время, по городам и деревням проповедуя о близкой кончине мира. Я приглашал праздных посмотреть на гробницу, что строю своей семье. Указывал им на горы и предлагал последовать примеру, дабы после конца света существовать в мире мёртвых в домах, заранее приготовленных, а не валятся мертвечиной, доступной воронам по полям… Я проповедовал сквозь летящие камни и смех, ранящий сильнее камней! Но не появилось верующих. И тогда я понял, что всё напрасно. И что больше оттягивать время нельзя.
Услышанное тяготило непониманием. Я пыталась спрятать взгляд, хотя и знала, что это невозможно. Глаза его — серые, яркие, с крапинками чёрного вокруг зрачков, словно угольки погасших звёзд. И нет такой воли на земле, которой бы хватило оторвать взор от этих глаз. Глаз последнего в роду Говорящих с Небом. Но я пыталась. Пыталась. Пыталась… Не получилось и, смешавшись, растянула губы в неуверенную дрожащую улыбку.
— Ты построил самую большую гробницу, — зашептала я успокаивающе и потянулась ладонями к заросшим впалым щёкам. — Такой нет ни у царей, ни у жрецов. Самая большая и самая красивая! Она простоит многие века и потомки тех, кто сейчас смеётся над нами, будут смотреть с восхищением! Ты собрал самые красивые цветы и деревья, дабы они ласкали наш взор в мире теней. Собрал самых голосистых птиц и могучих зверей. Ты создал Эдем для нашего посмертия. И это Подвиг твой!
— Нет! — зарычал он. — Нет, Ноема! Не Подвиг! Боль моя! Слышишь? Боль!
Его сильные руки сдавили до вскрика. Затрясли. И оттолкнули под свет и холод. Стылые брызги ударили по обнажённым плечам. Холодно! Больно! Намятое тело задрожало от ударов крупных капель. Я подняла глаза к небу… И замерла.
Нет неба. Нет звёзд. Нет.
Только чёрная бездна. И летящие вниз капли. Будто наконечники стрел, потерявшие древки…
Острые, страшные.
И я закричала.
Бросилась из-под бьющей воды. Кинулась к живому теплу защитника, данного мне судьбой.
— Что это?! Что это, господин мой?!
Мой муж, мой бог и господин, прижал к себе и опустил ладонь на голову.
— Это дождь, Ноема, — устало сказал он. — Просто дождь. Первый и последний дождь этого мира…
Серые глаза остановились, с тоской глядя на усиливающийся поток воды, влетающий в окно. А волосы в неярком свете стали отсвечивать седым.
— Господин мой… — мои губы дрогнули и скривились.
Ещё хотелось ласки и тепла, мира и покоя, хотелось верить, что эта глупая и тяжёлая стройка закончилась и для успокоения блажи мужа нужно лишь провести с ним в молитвах и посте шесть дней! Хотелось надеяться. Как когда-то хотелось ему — страстно, неуёмно! Но…
Кажется, я разучилась…
— Да, Ноема. Это — Конец, — мой муж, мой бог и господин не отводил взгляда от окна, в которое летела стылая вода. Летела, словно сокол на добычу — стремительно и безудержно. Всё сильнее и сильнее! Будто опрокинули ведро…
Вода, как злая змея, подползла к моим босым ногам и впилась холодом. Я поспешно отступила, прижимаясь к мужу, но студеный ручей побежал вослед.
— Небеса отворились, обрушивая холодные ливни, — возвысил голос мой муж, мой бог и господин. — По всей земле вскрылись источники. Взбешённые реки несутся на зелёные долины, снося постройки и затопляя пашни. Океаны плещут, выходя из берегов. Далеко отсюда тает лёд. Он трещит, как скорлупа ореха на ядре земли, распадается на осколки и тает под ударами дождя! Вода поднимется, затопив вершины гор, и встанет на время достаточное для смерти всего дышащего… Мир вышел из воды! И мир возвращается в воду — чистую, новую, смывающую грех и грязь.