Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 43)
– Твоей вины здесь нет. Откуда ты мог знать про перо? Но они рисковали жизнью. Причем в отличие от меня делали это впервые. Останься, пожалуйста.
Она не просила – приказывала, хотя говорила – видимо, намеренно – мягко, даже вкрадчиво. Приказывала смыслом сказанного: они отозвались на твой призыв, поверили тебе, пошли за тобой, а ты не способен даже сказать им за то спасибо. Пытаешься сбежать рано поутру. Если все на самом деле так безнадежно, надо собраться, честно объявить заговор не достигшим своих целей и распустить его.
Титусу вдруг и правда стало почти по-детски, до стесненного дыхания, стыдно. Он снова надолго закашлялся и отставил чашку в сторону.
– Хорошо. Ты права. Давай отложим все до завтра.
Лея не сдержалась, улыбнулась во все бледное лицо – то ли радовалась тому, что Титус остался, то ли своей победе. Напротив, в Титусе поселилось нехорошее предчувствие, что безжалостно ковыряло его до самого вечера. Казалось, что он уступил напрасно и неоправданно – задержка в городе на целый день украдет то время, которое уже целиком завещано рукописи. Хотя наследник еще не знал, о чем именно будет писать, он уже чувствовал в себе это желание, как поток воды, который вот-вот прорвет плотину и превратится в мощный водопад, что, падая с заоблачных высот, будет выделять в окружающее пространство непостижимую по своей мощи энергию. Для того нужно было совсем немного – поставить точку, подвести черту, остаться наедине с пером и рукописью.
«Ладно, всего один день, – в конце концов сказал себе Титус. – Черт с ним. Я и правда им многим обязан, пусть весь заговор выглядел с самого начала полной комедией и только Лея спасала его».
Когда около семи часов вечера Титус вошел в гостиную Михаэля и увидел заговорщиков, уже сидящих в полном составе за освещенным семисвечником столом, он тут же вспомнил, что кому из них должен и чего они никогда от него не получат. Михаэль – деньги за постой, а также ценный совет, что продавать, а что покупать накануне конца света. Шекспирус – сюжет новой пьесы со счастливым (трагическим) окончанием. Леон – достаточную для него львиную порцию острых ощущений. Павлис – руку и сердце желанной Марии. Марк – ответ на вопрос, как починить хромающую на пару колес мировую телегу. Он настолько погрузился в подсчет количества и веса собственных грехов перед ними, что не сразу заметил косые, напряженные взгляды, которыми его встретили. А когда заметил, не придал им особого значения. В конце концов, у вожака неудавшегося заговора мало шансов сохранить популярность. Да и собрались они по весьма невеселому поводу. Наследник уже открыл рот, чтобы выдавить из себя нечто прощальное, жалостливое и наполненное симпатией к соратникам, как вдруг понял, что все за столом смотрят не на него, а на Лею. Только она одна, уже не бледная, а почему-то с немного зловещим, подсвеченным красным светом очага лицом, глядела в его сторону. Титуса почти озарило, что именно сейчас произойдет, – и Лея, все-таки опередив его мысль, тихо, но жестко сказала:
– Отклей, наконец, свою ужасную бороду. Покажи нам настоящего наследника Сан-Маринского.
13. Возвращение наследника
Надо признать, сам Титус прежде не раз с удовольствием размышлял о том, что произойдет, узнай его соратники правду. Смаковал в воображении комическую сцену примерно такого свойства:
Но сейчас, когда разоблачение случилось на самом деле, заговорщики просто-напросто молча уперлись в него глазами и пристально рассматривали с головы до ног – так, как будто Титуса только что выставили на продажу. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять эти взгляды. Обреченные на смерть, которым щедрым жестом вдруг подарили надежду на чудо. Он, Титус, виделся им сейчас волшебным талисманом, способным защитить от потопа, кометы и любых иных напастей, добавься они к уже известным. И если у человека в обычном состоянии такой поворот событий вызвал бы множество лишних вопросов, обреченный на смерть, цепляясь за любую надежду, с воодушевлением принимает все на веру.
– Скажи им, – снова заговорила Лея, которая до того наблюдала за немой сценой со спокойным торжеством режиссера, добившегося наконец нужного от актеров уровня исполнения в своей пьесе. – Ты ли настоящий наследник Сан-Маринский? Первый и законный обладатель Волшебного пера? Избранный тем, кто называл себя Архивариусом?
Титус не испытывал сейчас к Лее ничего плохого. Возможно, напротив, даже восхищался тем, как все было подстроено. Да, она обманула его. Но по причинам, которые, вероятно, сложно было назвать корыстными или низкими. Более того, внутри у Титуса все последние дни подспудно зрело предчувствие того, что неизбежно, без возможности выбора, придется снова, сняв фальшивую бороду, встретиться с созданным им миром лицом к лицу – чтобы что-то сказать и что-то сделать. Нет, даже так – зрело это с тех самых пор, как он, отправившись в путешествие, смотрел в глаза попадающимся навстречу людям и боялся того, что в какой-то момент его
– Да, это я.
Он ответил нехотя – но притом, признаемся, не без внутреннего удовольствия и удовлетворения.
Взгляды сидевших за столом быстро, но заметно поменяли свою природу – как солнечный свет под влиянием сбежавшего облака. Мягкая, робкая надежда обратилась в слепящий глаза восторг, почти обожание. Титус понял, что дверца мышеловки захлопнулась. Он, правда, еще попробовал сделать вид, что по-прежнему свободен, сказал делано бодро:
– Ну и что? Что это меняет?
– Ты не можешь уйти, – ответила Лея именно то, что Титус и ожидал услышать. – Ты
Заговорщики хором выдохнули и, словно позабыв о Титусе, начали шумно переговариваться друг с другом, обсуждая коварство двойника, изгнавшего законного наследника Сан-Маринского из замка, и то, в каком незавидном положении окажется герцог после появления истинного владельца титула. Конечно, никто и сейчас не запрещал ему уйти, но Лея была права – уйти он уже не мог, только сбежать. Весь его прекрасный замысел разбился вдребезги, и впереди маячила одна сплошная неизвестность. Впрочем, утро следующего дня все прояснило. Оно началось с того, что Титуса, который, надо признать, накануне с горя залил в себя не один кубок вина, кто-то отчаянно, по-кошачьи царапал за кончик носа. Когда он раскрыл глаза, то узрел ростовщика, что стоял перед ним, согнувшись пополам, и делал руками странные жесты, напоминавшие какой-то восточный танец. Титус хотел было сообщить, что сильно сожалеет по поводу задержки в доме Михаэля еще на одну ночь и сегодня обязательно найдет себе другое пристанище, как ростовщик торжественно проблеял:
– Ва-а-аша све-етлость…
Титусу на мгновение почудилось, что он по волшебству перенесся в прошлое, причем кто-то коварным образом отправил туда же ростовщика, подменив им старика Мюллера. Но крохотная комнатушка у кухни слишком отличалась от его герцогских покоев, потому все быстро встало на место. Кроме «вашей светлости», потому как Михаэль повторил снова:
– Ваша светлость… надеюсь, я не слишком побеспокоил вас, пытаясь разбудить?
– Нет, – глупо ответил Титус и рывком приподнялся на своем плотном, как камень, топчане. Голова отчаянно трещала с похмелья, не хватало воздуха.
– К вам пришли, ваша светлость, – проблеял Михаэль, видимо успокоившись насчет того, что беспардонно царапал Титусу нос.
– Пришли? – переспросил наследник, озираясь по сторонам. – Кто?
– Люди. Ваши подданные.
Ростовщик, как клещ, уцепился за Титуса и, кажется, умудрялся не отпускать его все то время, пока тот, еще в полусне, одевался в свои обноски. Затем увлек в темный, пропахший камнями и гнилым деревом коридор, а там, по скрипучей лестнице, на два пролета вверх. Раскрылась, обдав Титуса солнечным светом, какая-то дверь, его с силой протолкнули вперед, и наследник, сделав несколько шагов, очутился посередине светлой, уставленной красивой мебелью комнаты. Не дав ему опомниться, Михаэль потащил Титуса за руку дальше – на игрушечный балкончик с красивой кованой решеткой, изображавшей розы и иные цветы. Титус зажмурился от яркого света, потому сначала лишь услышал довольный, сытый рокот толпы, которая наконец увидела то, чего ждала.
– Вот он, истинный наследник Сан-Маринский! – прокричал кто-то снизу, и Титусу даже почудилось, что он распознал голос Большого Феодала.
Толпа вновь довольно заурчала, и только вот тут Титус раскрыл глаза. То, что он увидел, превзошло самые смелые ожидания. Площадь, на которой стоял дом ростовщика, была запружена народом.