Ольга Власова – Титус, наследник Сан-Маринский (страница 35)

– Вечером мы идем в театр, – сообщил по дороге наследник Павлису. – Там будет пьеса про любовь, тебе наверняка понравится.

– Значит, вечер у нас без приключений? – спросил тот с надеждой, вытирая со лба пот и снимая прилипшие клочки сена.

– Именно. Расслабимся и славно проведем время.

Титус не лукавил. Ввиду последних событий его мало-помалу затягивало в воронку осторожной, но все-таки эйфории, которую подпитывало живое ощущение, что Архивариус наконец-то принял его судьбу в свои руки и все теперь будет выходить как по маслу. В самом деле, не прошло и недели, как никому не известный послушник из Бари явился в Сан-Марино, а у него здесь уже множество явных и тайных друзей, которые помогают ему в заговоре против самого герцога! При том некоторые – вот, к примеру, Большой Феодал – совершают поступки явно вопреки собственной натуре. Другими словами, все эти люди как будто крепко повязаны одним сюжетом… Сюжет этот начинал все больше занимать Титуса еще и по причине наличия в нем пока второстепенных, но многообещающих деталей вроде силуэта-камеи в ночном окне, округлого почерка «как у Марии» или букетика цветов на столе в гостинице. Объяснение, щекочущее воображение, было почти уже готово. Архивариус, дабы лично не следить за стражниками и не подгонять под окна наследнику возы с сеном, отправил заниматься подобными мелочами некую прекрасную барышню, заодно скрасив Титусу рутинное предприятие по спасению мира. Да и позвали его сегодня вечером, заметьте, смотреть не «Гамлета» или «Короля Лира», а «Ромео и Джульетту»! Титус уже был почти влюблен – то ли в сам сюжет, то ли в помогающую ему придуманную незнакомку. Неудивительно, что он припомнил вдруг о материях, которые мало занимали его в монастыре. Первый же вопрос, заданный наследником в доме ростовщика, прозвучал неожиданно даже для него самого:

– Дорогой Михаэль, нельзя ли в целях поддержки нашего чудесного заговора выделить мне и моему товарищу приличное платье? На что способны заговорщики-голодранцы?

Ростовщик от неожиданности закашлялся, потом начал натужно кряхтеть, видимо надеясь таким вот незатейливым образом отделаться от Титуса. Но не тут-то было.

– Помыться тоже не мешало бы, – добавил наследник, недовольно поведя носом. – Конечно же, в горячей воде. Нам не нужно привлекать к себе лишнего внимания!

Михаэль совсем зашелся в приступе кашля, будто больной чахоткой. Титус и бровью не повел.

– Ну и перекусить чего-нибудь. На какие великие дела способен голодный заговорщик, у которого урчит в животе? Я был бы не против жареной курицы и свежего каравая… Подавился чем-то? По спине постучать?

Узрев здоровенный кулак Павлиса – тот по доброте душевной хотел немедля прийти страждущему на помощь, – Михаэль осознал, что ему не отвертеться. Придется для благородного дела спасения мира все-таки пожертвовать парой нарядов – из тех, которыми он приторговывал в своей лавке. Отмоченные в горячей воде и завернутые в простыни, Титус и Павлис долго разбирали завалы одежды, извергнутые из нескольких громадных деревянных ларей. После долгих примерок, во время которых Титусу приходилось играть роль Марии («Как ты думаешь, Марии приглянется этот цвет? Эти штаны достаточно мужественные? Не слишком ли выпячивается живот?»), Павлис переоделся в длинное купеческое платье ядовито-зеленого цвета и похожий на поварской колпак головной убор, переливавшийся, как кожа игуаны, изумрудным отливом. Одев капризного старосту, Титус быстро приглядел себе подбитую снизу мехом черную куртку, модные остроносые туфли и красный берет с длинным пером, которое свисало на плечо. Единственное, что теперь смущало наследника, – это грязная фальшборода, которая, похоже, доживала свой недолгий век и уже даже не источала прежнего запаха кошачьего помета. В конце концов он решил прикрыть лицо плотно прилегающей к коже черной матерчатой маской.

Михаэль понял его по-своему:

– Отличная маскировка! Тем более что местные аристократы иногда позволяют себе появляться на публике в крайне загадочном виде. А еще вы могли повредить глаз в поединке. Или же ваше лицо изуродовала оспа…

– Или акула, – зевнув, добавил Павлис. – Столько всего бывает в жизни. Не то что в книгах. Там сразу понятно, чем все закончится.

– Это точно, – согласился Титус. – Готов поспорить, что в новой пьесе, которую мы идем смотреть, в конце все должны умереть.

За три года изгнания Титуса театральная жизнь в Сан-Марино, надо сказать, совершила громадный скачок вперед. Театр переместился с базара, где развлекал незамысловатыми пьесками приехавших на рынок крестьян, во внушительных размеров деревянное здание на окраине, напоминавшее рассчитанный человек на двести-триста сарай, выстроенный в форме пятиугольника и скудно украшенный снаружи сухими цветами и выгоревшими лентами. Со всех сторон в наступающих сумерках к театру стекались темные фигуры горожан. Большинство местных театралов были навеселе – непрестанно раздавались взрывы хохота и нетрезвые выкрики. Заплатив на входе по две серебряные монеты (Титус немедленно воспылал завистью к сумасшедшим заработкам Шекспируса), они были допущены в храм муз, где после недолгих блужданий нашли два пустых места в середине зала.

Средневековый театр изнутри выглядел отнюдь не так неказисто, как это можно было вообразить, наблюдая его снаружи. Полумрак драпировал скудость обстановки и, подобно аперитиву, возбуждал желание узреть на сцене нечто необычное. Лавки для зрителей хитроумно располагались на разных уровнях, постепенно поднимаясь от ближних рядов к более дальним, дабы ничья шальная голова не загораживала сцену – тем более что снимать шляпы и колпаки здесь, похоже, еще не приучились. Полукруглую сцену освещали расставленные по периметру железные светильники высотой в человеческий рост, отбрасывающие на стены театра гигантские, фантастические тени, которые можно было тоже посчитать частью представления. Единственным, что приземляло и не давало воспарить безмятежно к высотам прекрасного, были, конечно, запахи. Очевидно, что жители Сан-Марино – даже те из них, кто ходил в театр, – мылись без четкого графика и понимания того, что подобное легкомысленное отношение к гигиене может составить проблемы окружающим. Впрочем, чтобы частично компенсировать пахучую атмосферу, привлеченную сюда зрителями, пол в театре устилал толстый слой сена, имевший среди прочего и функцию ароматизатора.

У начала представления не было точного времени, зрители собирались, когда начинало темнеть, и актеры выходили на сцену, едва наполнялся зал. Титус вертел головой, пытаясь обнаружить прекрасную незнакомку, что пишет твердым округлым почерком, но со всех сторон были видны только грубые мужские физиономии. Наконец в глубине сцены прозвенел колокольчик, а занавес – фиолетовая штора, расшитая блестящими звездами, – вздрогнул и начал медленно разъезжаться в стороны. Слышалось чье-то напряженное сопение и тихие ругательства. Публику, впрочем, подобные издержки ничуть не смутили. Когда на сцену вышел, как всегда одетый в зеленое, Шекспирус, его воодушевленно встретили хлопками и пьяными криками «Ура!». Титус, сам того не желая, вновь ощутил зуд профессиональной зависти.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, – с завыванием сообщил залу Шекспирус, в знак скорби прикрыв ладонью глаза, и так собрал еще один урожай аплодисментов.

– Смотри-ка, ты угадал! Разбудишь меня, когда все умрут? Не люблю я этих трагедий, – проворчал разочарованный Павлис, что надеялся увидеть историю о счастливой любви, которая заканчивается свадьбой и щедрым угощением.

Титуса тоже мало занимало происходящее на сцене. Вместо того наследник, мысленно поделив зал на квадраты, которые привязал к светильникам на сцене, вновь принялся тщательно просеивать в полутьме глазами зрителей с упорством золотодобытчика, выискивающего золотые песчинки. Стратегия эта в конце концов принесла ему успех. Как раз в тот момент, когда на сцене Джульетта – на самом деле переодетый в платье мужчина с низким голосом – извергала страстный монолог, Титус внезапно узрел то, что искал. Он почувствовал это как близкий взрыв – в голову ударила волна тепла, потом было ощущение легкой контузии. Рядом ниже, несколькими местами левее от него, нарисовался тот самый профиль, который он лицезрел во время своей ночной прогулки. Как и он, девушка была в маске – голубые очки с серебристыми блестками звезд закрывали верхнюю часть лица. По странному совпадению ее кремовое платье походило на платье Джульетты на сцене. Титус жадно изучал прекрасный профиль, уже ни минуты не сомневаясь в том, что видит автора подметных писем и таинственную обитательницу соседней комнаты в «Антонии и Клеопатре», которая помогла избежать заговорщикам встречи с городской стражей.

Блестки на маске незнакомки вспыхнули, перебросив в сторону Титуса идущий со сцены свет. Видимо, она повернула к нему голову. На сцене тем временем началась потасовка: звенело железо, звучали проклятья, потом, к радости зрителей, раздался чей-то прощальный вопль. Напуганный им Павлис, не приходя в сознание, обрушился на колени Титусу, лепеча что-то во сне. Когда наследник водворил это глыботело на место и вновь попробовал найти взглядом блестящую маску, чудесное видение испарилось. Вместо того, однако, он приметил троих стражников в шлемах и кольчугах – те медленно пробирались вдоль рядов в сторону сцены и всем, кто пришел на представление в масках, приказывали показать лицо, которое вслед за тем подсвечивали фонарем. Наследник немедленно с ужасом вспомнил: письмо! Он забыл послание с приглашением в театр во время побега из гостиницы!