Ольга Виноградова – Праздник юаньсяо. Старые и новые истории из моей китайской жизни (страница 3)
… – Как у вас там, в будущем? Как там в 2017-ом? – спрашивает моя дочь, позвонив из Москвы.
…И вот новый год перелистнут, новогодняя ночь выброшена в мусорное ведро вместе с дежурными репликами на чужом языке и высохшими булочками для джема – извини меня, Хейди, уж больно их было много – и придет следующая – ночь на второе января. Они ушли, он уехал – а может быть их и не было никого, только мы с Большой бабушкой опять играли в гляделки, и она светила своей луной в моё окно, нагнала мне теней на праздничный ужин.
А завтра тебя опять будут терроризировать ученики, юные свирепые и прекрасные монстры, полные восторга и бесстрашия пришельцы из будущего – и да, ты затащишь на эту гору и этот камень, и другие, и ты будешь служить человечеству и подносить разные мелкие аксессуары к алтарю человеческой культуры, такая свещеносица… И я не боюсь твоего проницательного взгляда – Большая Бабушка горы Тай, я служу не тебе, но ты должна меня оценить, потому что во мне есть немного нетленного огня, который я хочу оставить здесь… Хватит меня воспитывать. Давай-ка лучше подружимся… Сварю завтра праздничную кашу на Лабацзе… 6
День собаки
…Я бью в барабан в нашем большом универмаге, вместе с другими покупателями. Мужчины делают это уверенно, с усмешкой, видимо, привыкли с детства. Малыши пытаются залезть на верх барабанной бочки, с трудом поднимают двумя руками единственную «палочку», размером с древко от лопаты, только покороче, – и бьют в мембрану кулачками. Сегодня 29 января, фестиваль весны, второй день нового года, день собаки, когда замужние женщины навещают родителей.
После двух празднований рождества, нового и старого нового года – пятое торжество уже для меня. И каждый раз я подвожу итоги. Ох, совсем почти нечего уже записать в итог… Однако чистить так чистить! По капле сочится, истекает время… Двадцать четыре часа попросил вчера возлюбленный, чтобы ответить на моё письмо. Я не считала: может быть, прошло только двадцать два, но ждать уже больше не получается.
Бам! Бам! Ба-ба-бам! Магазин, храм, поле боя моё… Отгорели костры новогодней ночи. Здесь у нас, в городке возле самой главной для китайцев горы Тайшань, их жгут прямо на дороге. Отгремели, отсверкали фейерверки, красными лепестками усыпано все кругом. Нам больше не нужно думать, что мы сделали не так. 7
Человек, который не кидается вслед за тобой, уходящей… Зачем он тебе? Голова моя полна дешевых стереотипов, женского бреда. Я пока не могу победить эту болезнь. Трудно сказать, откуда мы это берем. Но за какие-то сто с небольшим лет не победить многовековую инерцию. Мы научились делать мужскую работу, но не умеем быть независимыми. По берегам наших морей и рек бесконечные Ассоли, высматривающие алые паруса.
Время растеклось, оно запечатало само себя. Назовем это временем. Ударьте в барабаны громче. Китайцам нравится, что я разделяю их простую жизнь и эту видимость традиции. Они дарят мне конфеты. Мы поздравляем друг друга. Я отдаю конфеты ребенку, который смотрит на меня, раскрыв рот. Мне суют ещё, ой, это что-то уже много. Конфеты, орехи, каштаны. Мы опять поздравляем друг друга.
– Я не забыл… мне так трудно говорить о чувствах, но скоро я отвечу, – пишет мой друг. Я представляю себе, как он сидит, в английском университетском отеле, завернувшись в плед, согнувшись, у стола, и темно в комнате, и горит небольшая лампа, а в зеркале отражаются лишь белки его глаз. Я представляю себе часы Дали, стекающие со столика, с книжного шкафа, с кровати. Теперь они больше не кажутся мне претенциозными. О чувствах не нужно говорить. Они скажут о себе сами. Пропоют свои гимны и свои серенады, пролепечут, проворкуют, прошепчут, простонут, провоют, проревут, прорычат, прохохочут, прорыдают. Они ударят в барабаны и замолчат навсегда. Не существует никакого «скоро» – однажды настает момент – и мы сворачиваем время, как обесточенные провода, мы втягиваем его обратно в рулетку, выбрасываем его как ветошь, выливаем, как помои, мы его взрываем – и оно осыпается красными лепестками. Дырка на сыре Камамбер разрослась и съела его весь без остатка. Время истекло, истекло нашим жарким дыханием и нашими слезами, выплаканными и нет, истекло нашими ожиданиями и нашим раздражением. Оно истекло, беременное нашими тайнами, боясь некрасивости наших признаний. Оно прорвало барьер нашего непонимания и бессилия, нашего эгоизма и лжи, наших правил и стереотипов, похоти и разочарования, оно сломало ворота и убежало в никуда. Мы встретились там, где его не было уже. Мы стали спрашивать друг друга о нём, мы обнаружили его следы, мы взялись за руки, и ты коснулся моей груди, а я твоего плеча, и ты надел очки, чтобы разглядеть его получше, а я приготовила объятья, чтобы ухватить его покрепче, но оно было уже далеко… уже не здесь… Твоё лицо расплылось, оно стало расплавленными часами и я не могу больше удерживать его в памяти…
Почему время больше не ловится? Ты не спешишь, ты терпеливо расставляешь свой невод. Ты вычисляешь его привычки, его маршрут, ты опираешься на здравый смысл, на человеческий опыт, на ваши, в конце концов, национальные традиции. Ты собираешь в масс-медиа его символы. Ты читаешь эзотерическую литературу, чтобы вырасти из нашего мира, туда, где ясно, как меняется русло. А я нападаю на время с детским сачком, я втягиваю его ноздрями, царапаю ногтями его поверхность, я кричу своё имя, пытаясь обозначиться, подманиваю его и соблазняю, я подыгрываю ему и стараюсь не замечать его своеволия и капризов.
…Dear Olga, ты поспешила с заключением… Не обрывай так резко… И вот уже новый поток бьет меня в спину. Он развязывает все узлы внутри моей грудной клетки, дробит их… И ты считаешь, что мы всё-таки устоим?
Бам… баммм! Баммм! Бу-бу-бух! Да, вот так держите, тогда не будет тяжело.
Пассажирским от Южного
Твои обещания, Шанхай. Твои скайлайны. Люди, которых ты мне подарил. Твои ранние утра, и цветущие сливы, и зелёные каналы, и воздушные змеи в парке Лу Сюня, твои чудеса.
Твои уроки. Иллюзии, которые ты отнял. Шанхай-фокусник, Шанхай-сноб, Шанхай-насильник, Шанхай-хирург. Шанхай-гуру.
Не описать тебя, не ухватить. Сегодня, вспоминая три прошедших дня – и четыре ночи – я буду говорить о любви, слезах и ботинках. Еще о дороге. Дорога сюда, дорога отсюда. Дорога к себе самому, дорога к себе…
Слёзы – это наше тайное знание. Это наша дочеловеческая речь. Это защитные плодные воды той матери-реки, из которой мы вышли. В моих снах любимый говорит со мной по-русски. Я просыпаюсь в слезах – это превращенное состояние нашего с ним русского языка, нашего согласия.
О любви надо говорить в масштабе человеческой жизни. Или не позориться. Например, если вы думаете, что любовь ваша безответна, и в душе у вас была рана величиной с небольшого медвежонка… то через… э-э-э… примерно двадцать пять лет вы неожиданно встретите его и ничего обо всем этом не вспомните, и он будет стоять перед вами, похожий на милого провинциального родственника, нелепый и неинтересный – но он скажет вам, что помнит ваши платья, помнит все прогулки и все объяснения, и будет видеть в вас все ту же двадцатипятилетнюю девушку и начнет с того же места, где вы остановились, и раскроет руки для объятий и губы для признаний… Хотя и жизнь человеческая – это не масштаб… Ну, далеко не всегда.
Так вот. О слезах уже поговорили, о любви будем, если масштаб как-то нащупается, о ботинках же непременно, но немного позже – когда мне уступят место добрые люди, и я присяду…
…Ведь я еду сейчас из Шанхая к себе в Тайань, провинция Шаньдун, на пассажирском поезде – хорошо, что не на грузовом, съязвил Роман – к тому же без места. Взяла и выбросила свой билет, наплевала на него, осталась ещё на день. Некоторым она, романтика чувств, не мешает очень даже пристроиться, но меня лично всё это разрушает. Пассажирский поезд с юга на север, да еще и билет без места – это знаете что? Мои соотечественники, конечно, видали и похуже, но не по доброй воле. Нет, не советую.
…И в результате я еду в тамбуре – в вагоне-то уже битком – причем в курящей его части, где нашла уголок, чтобы прислониться, а вокруг меня стоят и сидят на корточках китайцы (лягут на пол они ближе к ночи, когда я уже буду сидеть и переписывать эти записи) – курят, дремлют, смотрят видео – в основном, молодые парни, прилично одетые, но попадаются и возрастные товарищи, порой совсем деревенщина, а иногда и люди поприличнее подсаживаются на пару остановок.
Тесно, но мы уже как-то сплелись, устроились относительно друг друга, все уже привыкли ко мне, и мы переглядываемся, если нас побеспокоили извне, и мы усмехаемся понимающе, если что, и вообще мы – одно целое уже. Мы заполнили тамбур, межвангонный закуток, ступеньки, загородили туалет. Если кому-то нужно пройти – нужно захотеть очень сильно и попросить очень громко, тогда мы нехотя с усмешкой немного приоткрываем двери…
…Мы слились воедино в нашей дороге к себе, в нашей медитации, мы не те, кто долго планировал дорогу, но те, кто её почувствует. Мы стали похожи своими суровыми лицами и стекающими утомленными телами, мы очистились от лжи и гримас, мы красивые и чистые, мы сладкие и разноцветные как мармелад… Нас можно назвать метафизическими путешественниками, по крайней мере многих их нас. Мы не едем по билету, заказанному за месяц. Мы сядем на случайный поезд, мы рискнем, спутаем часы, вокзал, задержимся в месте пересадки, у нас не хватит денег на этот путь к себе – но мы все равно будем двигаться, нестись или ползти, мы будем течь вечно, сливаясь с дорожным полотном, мокрыми латками рисовых полей, зелено-золотыми как драконы и вечерне лиловеющими горами, ядовитым дымом фабрик, кующих китайское благополучие, с розовым кружевом вишневых садов, пышных, как взбитые перины богинь, с млечным путем, с обжигающим нимбом полуденного солнца и кровавыми лоскутами вечерней зари.