Ольга Вечная – Неподходящие люди (страница 10)

Адвокат говорит, что поможет лишь полный игнор. Травля закончится в тот момент, когда будет поставлена точка в Ванином деле. Да и люди меня знают многие годы, я сама училась в той школе, в которую пришла работать после универа. Не могут они за полгода кардинально поменять мнение обо мне!

Не может такого быть.

– Юля, ты потом пожалеешь, что думаешь не мозгами, а вагиной. Парень этот, что тебя якобы спас, оттрахал потом, что ли? С трудом верится, чтобы просто так ты за него горой стояла. Че ты там себе навыдумывала насчет него? Он ненавидит тебя сильнее всего на свете, и никогда не простит, что из-за тебя попал в эту *опу. А как выйдет, и смотреть в твою сторону не захочет. Что ты бьешься-то за него? – говорит мне завуч в приватной беседе, когда случайно столкнулись на рынке и пошли вместе на остановку. Я ощетиниваюсь, но молчу, работа мне нужна, хлеб в магазине просто так еще давать не начали.

– Дело не в этом.

– Ты не знаешь, с кем связываешься. Я ничего не смогу сделать, и никак тебе не помогу. Если будешь стоять на своем, то получишь огромное количество проблем. Уж поверь мне, лучше не рискуй. Парень твой молодой совсем, выйдет – еще тридцати не будет, родители помогут на ноги встать, найдет свое место в жизни. А ты окажешься никому не нужной. С клеймом. У нас город маленький, уже ленивый не обсуждает твое якобы изнасилование. Никогда замуж не выйдешь, подумай, кому такая нужна? Карьеру не построишь. Родителей пожалей, им уже и так людям в глаза стыдно смотреть.

Я понимаю, что чем меньше город, тем сильнее чувствуется в нем влияние тех, кто у власти. Люди наверху руководят мнением толпы. Толпа – ведомая, идет, куда направишь. И топчет таких, как я, плывущих против течения.

В этот же вечер я звоню Ваниным родителям и ставлю перед фактом, что если они не будут меня лучше поддерживать, то сдамся. Просто не могу. Я маленькая, слабая, против меня целый мир. Я стараюсь, но чувствую, что начинаю прогибаться.

Предсказания завуча начинают сбываться. Постепенно из подающего надежды молодого педагога с красным дипломом я превращаюсь в… шлюху. Работаю преимущественно со старшеклассниками, среди которых пошел слушок, который постепенно достиг ушей их родителей. На стол завучу посыпались жалобы и просьбы дать классу другого учителя. Благонадежного. А то я пример плохой подаю детям. Я ходила по своим преподавателям в университете, собирала рекомендательные письма. Представьте себе, понадобились!

За моей спиной поначалу шушукались школьники, затем коллеги. Мужская составляющая нашего коллектива рискнула позволять в мою сторону балансирующие на грани пошлости шуточки, и руководство спускало это с улыбкой на тормозах. Я молчала. Не плакала, не ругалась. Только волосы перестала убирать в прически, за распущенными проще прятаться, они на лице теперь у меня постоянно, тонкими прядями перед глазами. Меня не увольняли, это было бы слишком очевидным прессингом, мне создавали невозможные для работы условия.

Каждый педсовет – испытание. Что бы ни сделала – ко всему придираются, все не так и все не то. Весь коллектив не заполнил электронный журнал – проверку начали с меня, и на мне же закончили. Публично отчитали при всех. Коллеги позволяют себе брать мои журнал и планы, черкать, писать комментарии. Затем, на планерках, критикуют и ставят в отрицательный пример.

Из моего ежедневника одна за другой исчезли записи о запланированных внеклассных занятиях: от моих услуг отказывались без объяснения причин, что ощутимо полоснуло по заработку. Я по-прежнему оплачивала коммуналку и Люськины допзанятия, поэтому на личные нужды практически ничего не оставалось.

Наш адвокат выбрал следующую стратегию: будто мы с Ваней давно встречаемся, и в ночь моего двадцатитрехлетия парень нашел меня с помощью GPS в телефоне и в состоянии аффекта кинулся защищать. А выиграв один суд и засадив трио за решетку по обвинению в групповом изнасиловании, можно даже не сомневаться, что спасем и Ваню. Несмотря на бурную активность Василия, у нас по-прежнему остаются прекрасные шансы на победу. Одной надеждой и живем. Боремся.

Но даже вид нельзя сделать, что тяжело приходится. Некому поплакаться, у всех один совет: раз тебе тяжело – сдавайся.

Нормально мне. Со стороны мне всегда нормально. А внутри пустошь. Внутри я давно спрыгнула с крыши и лежу на асфальте, истекаю кровью, живая еще, но никто и руку помощи не протянет. Прохожие лишь уточняют: «точно в порядке?» Да точно! Под контролем все!

Понимаю, что меня пытаются загнать в угол. А из хорошего в жизни остались лишь воспоминания о той чудесной неделе, которую мы с Ваней провели вместе. Всего лишь одна неделя… это ведь ничтожно мало. Для большинства людей ее было бы недостаточно, чтобы месяцами противостоять прессингу, держась на пределе возможностей. И я стала бояться, что еще чуть-чуть – и забуду его, забуду, ради чего бьюсь. Я ведь тоже человек, иногда измученный, иногда сомневающийся. А когда тебе по сто раз на дню разные люди вдалбливают, что на самом деле все было иначе, невольно задумываешься, а как оно в действительности-то было?

Чтобы не забывать, я выкупила за хорошие деньги у соседа Ванькину ветровку, и куталась в нее. Она, увы, уже не пахла первым хозяином, стиранная-перестиранная на сто рядов после того, как он в последний раз ее надевал. Но я стащила из дома его родителей его туалетную воду и побрызгала воротник. Потом вернула на место бутылочку, конечно, так же незаметно. Теперь мне есть что обнимать во сне. Я будто снова сплю с Ваней… Тем самым, который, вероятно, уже и правда меня ненавидит. Он ни разу не позвонил мне и не ответил ни на одно мое письмо.

Что же я ему писала… Ничего особенного на самом деле. Очень сложно вот так взять и написать письмо человеку, который из-за тебя проходит круги ада. Тем более, что эти письма вскрывают перед тем, как отдать адресату. Ваню давно уже вернули обратно в камеру с перевязанными руками, сидит там, бедненький, хотя должен был давно в Край уехать. Из этого проклятого города.

Каждый раз буквально несколько строчек синей пастой от руки о погоде, о том, что скучаю. О своем быте, каких-то насущных проблемах. И в конце непременно: я тебя люблю больше жизни.

Если эти письма читает кроме него вся тюрьма, пусть читает. Мне стыдиться нечего.

Лежу сейчас на кровати, вспоминаю все, что случилось со мной за последние месяцы, в голове прокручиваю. Что я там в начале своего рассказа говорила? Что колючая теперь, ершистая? Теперь-то понятно, почему такой стала. Что впереди нас ждет – понятия не имею. Но вы теперь многое знаете, решить для себя можете, поддержать нас или отвернуться, как остальные, у виска покрутив.

Восьмое марта завтра, а настроения праздничного совсем нет. Тяжелые полгода. Для него, конечно, особенно, но и нам здесь на свободе с его мамой непросто. На его родителей тоже валится, поверьте – «вырастили сына-преступника». Далеко не все знакомые и даже друзья и родственники вдумываются в ситуацию и докапываются до правды. Видят картинку, что парня упекли за решетку. Раз упекли – значит, заслужил! Семья благополучная, многие порадовались, что единственный сын и неудачный. Его маме на работе уже дали понять, что если парня не оправдают, чтобы валила на все четыре стороны. Ее должность не настолько значительная, чтобы можно было переломить ход действий. А куда она пойдет в ее возрасте, привыкшая к идеальным условиям труда?

И про девку, которую якобы «спасал», теперь не просто слушок гуляет, что та еще потаскушка, в ее безнравственности никто давно не сомневается. Это я про себя сейчас. И про суд против сына Василия, который мы проиграли. С треском, ахово, фатально. Подали аппеляцию, но шансы переломить ход дела – ничтожные. Что делать? Понятия не имею.

На слушании случился сущий кошмар, я с трудом понимала, что происходит, таращилась на своего побледневшего адвоката, догадываясь, что он тоже ничего не может поделать. Защита троицы предъявила якобы подписанный мною договор трудоустройства в службе эскорта, один за другим заходили свидетели, которые вроде как пользовались моими услугами. Бармен, что угощал нас с Оксаной в День моего рождения, подтвердил, что будто бы слышал какой-то разговор, свидетельствующий в пользу того, что с троицей я пошла добровольно…

Мои родители дали показания, признав, что я у них проблемная, шлюховатая и вообще, они в курсе, что я состою в службе эскорта и что моя работа частенько не ограничивается условиями контракта. Они ничуть не удивились, что я могла по собственной воле с удовольствием развлекаться с тремя парнями в парке.

Судье показывали какие-то фотографии, видеозаписи, а у меня, казалось, земля уходит из-под ног. Я не ожидала. Мы не ожидали. Мы оказались беззащитными против возмутительной, бессовестной лжи. Младшего с друзьями отпустили на свободу прямо в зале суда. А я, как и пророчил Василий, пошла по статье за дачу заведомо ложных показаний.

По сути, что у меня осталось? Полностью испорченная репутация в стотысячном городе, который, по ощущениям, сузился до размеров крохотной деревеньки, где самый дальний сосед от тебя живет через улицу. Раздутый скандал с поднятыми на поверхность неудобными подробностями, потерянная работа, грозящий в перспективе неподъемный штраф, плюс оплата судебных издержек пострадавшей стороне. Пострадавшей от моей клеветы стороне.