Ольга Вечная – Личный интерес (страница 12)

Работаем на пределе.

Заседание идет восьмую минуту, но ситуация уже вышла за рамки штатной. Представитель ответчика решил говорить мало того, что не вставая, так еще и одновременно с судьей.

Это не наглость, это тупость. Опыт подсказывает: правда на стороне ответчика, однако юрист может все испортить.

– Представитель, не перебивайте, – повторяет Савенко, чуть прищурившись. Она в бешенстве.

– Но это важно! – Он без пауз продолжает нести чушь.

Синицын с прямой, будто спицу проглотил, спиной медлит. Либо нервничает, либо тупит, что, впрочем, не имеет значения. Атмосфера звенит.

Юрист машет руками. Пристав стоит у стены и не двигается.

Савенко не скажет прямо, но, если ей придется повысить голос, она просто вышвырнет новенького за профнепригодность.

Представитель ответчика выступает уже почти в проходе между столами.

Я поворачиваюсь к Синицыну. Не спеша. Спокойно. Держу лицо. Нельзя, чтобы участники заседания догадались, что у нас тут небольшой рассинхрон.

Обычно прямой взгляд судьи или помощника – красная кнопка, но пристав, поймав мой, приветливо улыбается.

Просто чудесно.

Я говорю вполголоса:

– Пресеките.

Парнишка дергается, делает шаг вперед, но слишком вяло, словно ждет подтверждения.

По лицу Савенко проскальзывает негодование. Кристина наслаждается движухой, ей обычно ужасно скучно, а тут будет что обсудить с Дождиковым на обеде. Я произношу чуть громче, но не повышая тон:

– Синицын. Немедленно восстановите порядок.

Он подскакивает, как ужаленный, и наконец встает между представителем и столом судьи.

– Вас предупреждали. Вернитесь на место, иначе будете удалены.

Мужчина фыркает, но отступает.

Синицын краснеет до корней волос, тем не менее заседание спасено и продолжается.

Я не придаю случившемуся значения: редко, но бывает. Вспоминаю об инциденте лишь минут через двадцать, когда выхожу в коридор и юный пристав останавливает у лестницы:

– Александра Дмитриевна… я… простите. Я не сразу понял, что он… что вы…

Я смотрю прямо.

– Вы обязаны просчитывать ситуацию наперед. Времени на «не сразу» попросту нет, понимаете? На заседании у нас всех свои роли, сегодня мне пришлось выполнять еще и вашу. И я устала.

Синицын кивает, снова покраснев:

– Еще раз извините, я очень виноват.

Вздыхаю. Ну что я за робот? Бесчувственный винтик системы.

– Мне не нужно, чтобы вы чувствовали вину, – говорю чуть мягче. – Но поймите: работа у нас сложная, нервная, и порядок необходим.

– Я учту.

Я не солгала Синицыну: ответственности много, нервные клетки тают, как снег на теплой ладони, поэтому та рядовая ситуация забывается напрочь примерно через минуты две.

Однако на следующий день в семь двадцать утра, когда я уже заканчиваю редактировать резолютивную часть, в дверь стучатся. Не секретарь – та открывает сразу.

Несмотря на слишком раннее время, почему-то думаю о Исхакове и проверяю блузку – нет ли складок. Патчи сняла – это точно. Волосы аккуратно зачесаны.

– Можно?

Синицын. Стоит на пороге, держит в руке стаканчик кофе с крышкой и салфеткой, как поднос в бюджетной кофейне.

Эм. Что?

В первую секунду мне кажется, что из-за усталости я забыла, что вызвала в кабинет пристава.

И главное – забыла зачем!

Мне же не нужно.

Недоуменно моргаю, в спешке пытаясь придумать более-менее адекватную причину, когда он сам нарушает молчание:

– Доброе утро, Александра Дмитриевна. Знаю, вы очень заняты… – На секунду Синицын теряется, но трогательно вздергивает подбородок: – Я не сразу понял, как сильно перегнул с задержкой. Родители мне все объяснили дома. Я хотел сказать, что больше не подведу вас.

Медленно киваю. Юный пристав в роли рыцаря – зрелище странноватое, особенно для такой рани. Но вообще-то мне нравится работать с теми, кто готов учиться.

Не каждый умеет. Не каждый в принципе считает нужным.

– В следующий раз будет лучше, я не сомневаюсь, – подбадриваю.

Синицын ставит стакан на край моего стола.

– Капучино без сахара и с корицей. Вы вроде бы не пьете сладкое. Я навел справки.

На секунду я улыбаюсь:

– Верно, спасибо.

– Из вас получится отличная судья: честная и справедливая. Еще раз спасибо от души. Ну, я пойду. – Он разворачивается и уносится прочь.

Все – предельно корректно.

Я делаю глоток горячего кофе и искренне улыбаюсь новому дню. На самом деле я люблю свою работу и всегда радуюсь, когда получается кому-то помочь.

Следующим утром отваживаюсь надеть пурпурную рубашку и сережки.

Наученные понедельником, брат с женой не позволяют себе ни единого комментария, и это тоже царапает. Я безумно люблю свою семью, но кажется, что еще полгода столь близкого соседства, и мы переругаемся.

В суде, впрочем, мысли возвращаются в рабочее русло – высохшее и слегка пыльное. Я бодро иду по коридору, когда ощущаю внезапную волну сигаретного дыма и слышу голоса.

Погода прекрасная, поэтому все окна и двери настежь, в том числе в курилку. Точно, ее же перенесли на внутренний балкон второго этажа.

До меня доносится тонкий смех Вероники. Мы редко пересекаемся по работе, и я решаю пройти мимо, не поздоровавшись.

– Вам смешно, а у Яхонтовой-то кавалер появился!

Останавливаюсь как вкопанная.

– Это кто еще? – интересуется Дождиков.

– Пристав новенький ей кофе носит. Славный такой мальчишка.

– Да брось, она у нас неприступная. Спорю, даже свидания строго по уставу, – отвечает Дождиков слегка насмешливо, и мои щеки начинают гореть.

– Ты просто не слышал, как она говорит: «Пресеките», – это уже Кристина. – Словно воды ледяной за шиворот плеснула. Может, у мальчишки фетиш – строгие мамочки?

– Рано ей еще в его мамочки. Хотя сколько ей, кстати?

– Под сорок, наверное.

– И все равно, – не унимается Вероника, чуть понизив голос. – Не зря Савенко сказала, что умница Саша хоть бы с приставом замутила, а то совсем одинокая. Жаль ее.